Номер кабинета я знал…

Стукнул да заглянул сразу:

— Не заняты, Филимон Кузьмич?

Следователь вскинул глаза… Круглое, простоватое с виду, лицо его вдруг озарилось улыбкой:

— Господи… Господин Громов! Ну, заходите, заходите, Александр Андреевич! Какими ветрами к нам?

Я вошел. И сразу же на пороге показался тот самый длинноносый чиновник:

— Господин надворный советник! Ваше высокоблагородие-с! Я не пускал… Они сами-с… Велите околоточного позвать?

— Велю самовар поставить! — рассмеялся Пантелеев.

На это раз он был одет в ведомственный вицмундир темно-зеленого сукна, с золотым шитьем и тремя звездочками в двухпросветных петлицах. Полагающаяся к вицмундиру шпага была небрежно прислонена к несгораемому шкафу.

Сам господин следователь был небольшого роста, плотненький, лысоватый — и вицмундир сидел на нем, как на корове седло. Что, впрочем, все же смотрелось куда как лучше, нежели его обычная одежда «с претензией» — бархатный темно-синий сюртук с модным высоким воротом, узорчатый шейный платок и полосатые «американские» брюки с узкими ярко начищенными штиблетами.

— Так самовара это, Ваше высокоблагородие… только что вскипел!

— Ну так неси чай, Порфирий!

— Слушаюсь, господин надворный советник! — щелкнув каблуками, чиновник выскочил в коридор.

— Хлебушкин, Порфирий. Пожалуй, лучший служащий в нашем присутствии, — неожиданно похвали следователь. — Да, несколько фанфаронист и важничает, однако же, расторопен и далеко не дурак. Хочу его себе в помощники истребовать. Все лучше, чем в канцелярии бумажки перебирать.

— А сам-то он…

— Сам-то он и не прочь. Да ведь — как начальство! — Пантелеев пригладил редкие волосы и, склонив голову набок, пристально посмотрел на меня. — Ну? С чем пожаловал, любезнейший Александр Андреевич?

Вот так вот мы с ним и перешли на «ты», как и положено добрым старым знакомым. Может, еще и раньше переходили, да того уж не помнили ни я, ни он. Впрочем, хоть и стали на «ты», но без всякого амикошонства.

— Эх, не проведешь тебя, Филимон Кузьмич! А дело важное… Тем более, ты ведь у нас из Хабаровки? Сейчас все подробненько расскажу. Только прошу — громко не смейся!

Тут как раз подоспел и коллежский регистратор, принес два стакана чай в латунных подстаканниках и сахарницу с наколотым сахарком.

— Благодарю покорно, Порфирий, — покивал Пантелеев. — Теперь через четверть часа загляни.

— Слушаюсь, Ваше высокоблагородие!

Во время моего рассказа Филимон Кузьмич все же не удержался — ржал в голос, как пресловутая кавалерийская лошадь! Ржал, да еще и приговаривал:

— Ах ты, Боже ж ты мой! Как он вас… Говоришь, семнадцать с полтиной? Пошлина… Ой, не могу! Ох, держите меня семеро!

Такое вот пошло веселье. Мне даже на миг показалось, что следователь сейчас вскочит на ноги и заорет — «Ты сделал мой день»!

— Ладно, не гневайся… — выслушав все до конца, Пантелеев махнул рукой. — Когда еще доведется вот так вот, вдосталь, посмеяться? А человечек этот — наш, хабаровский. Не зря ты ко мне пришел!

— Так ты его знаешь, Филимон Кузьмич?

— Еще бы! В свое время едва на каторгу его не отправил… Да вступились тут… женщины… Одна, между прочим, супруга самого господина… Впрочем, тсс! Языками трепать зря не будем, — следователь понизил голос. — Жулик ваш — это некий Арсентьев Валерий Викторович по кличке Валет. Аферист и альфонс! Ну и иногда шулер, всего понемногу. Осторожен, особо не увлекается — потому до сих пор и на свободе ходит. Впрочем, мне он еще в Хабаровке надоел, и здесь я его терпеть не намерен. Пусть ущерб и незначительный, однако — прижмем. В «холодную» посадим для острастки… Только ты, Александр Андреич, не думай — много-то ему не дадут. Тут, если по-честному — вообще мирового судьи дело.

— Да мне-то на него! — я махнул рукой. — Обидно просто… И еще… Некую тетрадь он у меня забрал… с планами… Вот я теперь и думаю — зачем?

Про карту я не сказал. Пока достаточно будет тетради.

— Если Валет что и берет… — задумчиво протянул Пантелеев. — Так это то, что потом можно продать. Чужие планы, кстати, тоже продать можно! Только надобно знать — кому.

— Конкурентам! — я тряхнул головой и пригладил бороду.

И в самом деле — такая простая мысль! И как она раньше-то мне в голову не приходила? Сам-то Валет золотодобычу на моем секретном месте организовать явно не сможет — кишка тонка. А вот кому-то сведения продать… Тому, кто сможет… Хотя, там еще карту нужно будет расшифровать, что не так-то и просто!

— О чем, Александр Андреич, задумался?

— Да так… Огнева не поймали еще?

— Ловим, — неожиданной досадой отозвался Филимон Кузьмич. — Полицейские все его места, все заимки проверили — пусто! Сам с ними ходил — работали на совесть, не для отчета. Да и побег из тюрьмы — такая пощечина! Без толку все — господин Огнев как в воду канул!

— Может, его и в живых уж нет? — предположил я. — С китайцами что-то не поделили — и на тебе!

— Э, не-ет! — следователь хитровато улыбнулся и погрозил пальцем. — Насколько знаю, не такой господин Огнев человек, чтоб так вот просто сгинуть! Да и слуги верные его ищут. Мало того — уверены, что найдут! Я так думаю, знак он им какой-то оставил… или подал о себе весточку. А еще пару недель назад китайское подворье на окраине какие-то лихие молодцы разгромили-разграбили. Сдается мне — не просто так. Так что жив Огнев! Только прячется. И от суда, и от китайцев, уж не знаю, чем он им насолил. А, может, китайцы его схватили и где-то держат, выкуп от слуг да приказчиков ждут. И держат не у нас — в Хэйлунцзяне. В Сахаляне или подальше где…

Ах, Огнев, Огнев… И что же ты с китайцами-то не поделил? Неужели, картины? Того самого Жэня Боняня… Очень может быть!

В дверь постучались…

— Ваше высокоблагородие, звали-с! — возникнув на пороге, бодро доложил Хлебушкин. — Сказали, через четверть часа зайти. Прошла уже четверть-то.

— Да! — Филимон Кузьмич потянулся и указал на приставной столик с массивным чернильным прибором, расположенный сразу у входа в кабинет, возле двери. — Бери бумагу, пиши!

— Какую бумагу изволите-с, Ваше…

— Да хватит уже «вашкать»! — рассердился следователь. — Зови просто — Филимон Кузьмич. Короче будет! Усек?

— В точности так, Ваше… Филимон Кузьмич.

—