коридоре меня поймал Муртазин. Он шёл ко мне навстречу неторопливо, с видом очень ответственного человека, который собирается сказать что-то важное, но не знает, с чего начать.

— Иван Николаевич, — его голос звучал непривычно мягко. — Я хотел бы принести извинения. За ту… накладку с товарищем Яковлевым. Сами понимаете, бдительность, военное время, сигналы…

— Понимаю, товарищ старший политрук, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Слушать и наблюдать за тем, как полнотелый кирпич извиняется, кажется, было одинаково непривычно и для меня, и для него самого.

— Как прошла беседа с товарищем майором? Надеюсь, всё… конструктивно?

Ну вот, недолго музыка играла. Шёл извиняться, но с непривычки снова начал «пробивать». Ну да, ну да — кто на что учился…

— Вполне, — кивнул я, сохраняя лицо строгим, без эмоций. — Мы с Семён Трофимычем нашли общих знакомых. От одного из них он даже передал мне письмо. Привет с фронта, так сказать.

Смотреть за тем, как снова светлеет окраска кирпичной стены, меняя красный на серо-желтоватый, по-прежнему было интересно, пусть и чисто с медицинской точки зрения. Наверное, этому тоже печоночку посмотреть-пощупать не помешало бы. Новости о том, что у странного врача завелись общие знакомые с таким товарищем, явно выбили военкома из колеи и заставили спешно менять стратегию беседы и поведения. А я таких людей знал, им стратегию поменять — как ледоколу курс, быстро никак не получится.

— Что ж, — проговорил он, откашлявшись. — Очень рад, что недоразумение разрешилось. Желаю вам дальнейших успехов, Иван Николаевич. Если что-то понадобится — обращайтесь, всегда рад помочь.

— Понадобится, — решил я ковать, пока горячо. — Окажите содействие Свете… товарищу Костаковой по сбору данных, помогите найти сведения о перенесённых заболеваниях. Медицинские карточки у многих новые, взамен утраченных, там не всё есть. Если по вашей линии удастся найти, кто чем болел — большое дело сделаем. Вместе, сообща.

Он пожал мне руку и направился к своему кабинету, и уже не так важно-вальяжно, по-партийному, как раньше, а значительно быстрее. А я смотрел ему вслед и думал о том, что мне вот только этого и не доставало. Едва Николин начал обретать хоть какой-то статус, взамен прежнего, странного и подозрительного студента-самородка, как тут же всплыли эти «вопросики» со снабжением и препаратами, с пристальным вниманием со всех сторон. Но, с другой стороны, чего я хотел? Чем выше пост, тем больше ответственности. Хорошо, что я её не боялся никогда. И данное ранее обещание организовать и описать систему работы сортировочного эвакуационного госпиталя я выполню точно.

Вечером к нам пришли артисты.

Я как раз закончил обход после очередной операции и собирался идти в ординаторскую, когда услышал звуки, сперва неуверенные, потом всё более стройные: скрипка, виолончель, гитара, кажется. И детские голоса.

В бывшем актовом зале, перегороженном ширмами на палаты, собрались все, кто мог ходить. Раненые сидели на койках, на стульях, на лавках и подоконниках. Санитары, сёстры, фельдшера и врачи стояли вдоль стен. Послушать пришли даже на костылях. Из коридора неслись настойчивые требования не орать и не хлопать, как в прошлый раз, чтоб слышно было тем, кто лежит за стенкой.

Выступали воспитанники детского дома, мальчики и девочки в чистых, но явно не новых одинаковых костюмчиках. У старших были красные галстуки, повязанные поверх воротничков. Рядом с ними расположился маленький оркестр, квартет из девушек с инструментами: да, действительно, две скрипки, виолончель и гитара. Всем этим руководила худая, высокая женщина с лицом желчным, но крайне одухотворённым, по которому было ясно: она из тех, кто живёт музыкой и ничего, кроме музыки, вокруг не замечает.

Дети запели. Сперва шли русские народные, на которых раненые и персонал начали, забыв о требованиях лежачих, прихлопывать и притопывать. Девочки достали платочки, мальчики — ложки из-за пояса. Это было не похоже ни на один концерт из виденных мной раньше, ни на один смотр самодеятельности. Но это было так отчаянно искренне… Эти большие чистые глаза, которые они жмурили или отводили в стороны, видя взрослых с повязками на которых проступала кровь и пятна йода, тех, у кого не было глаза, руки или ноги. Но то, что эти маленькие артисты пели от всей души, от сердца, чувствовал даже я, к людям остро эмоциональным себя сроду не относивший.

После старых народных пошли более актуальные. Я разницы особо не заметил, но память Вани Николина говорила — лучшие довоенные хиты, песни тридцатых. В моём времени песни жили меньше, а люди — дольше. Зачастую, неоправданно.

Народ подпевал и про Катюшу, и про страну, где человек дышит вольно, и про то, что никогда не пропадёт тот, кто шагает по жизни с песней. На «Катюше» один боец с перевязанной почти полностью головой, горя один-единственным глазом, пригласил на танец Белову. Она не отказала, и пара поплыла под звуки детских голосов и струнных. И это было волшебно.

Потом девушки сменили уставших детей, начав играть что-то из классики. Сперва торжественно-боевое, Глинку, кажется. Потом Моцарта — и в зале стало тихо-тихо. А потом…

Потом хор и оркестр снова объединились, и зазвучала знакомая, наверное, каждому советскому школьнику мелодия: «Мой сурок со мною». Бетховен, песня бродячего мальчика, который ходил по дорогам с дрессированным сурком и просил милостыню. Песня беспризорного ребёнка, сироты, одинокого и никому не нужного.

Дети пели очень чисто, старательно, но, кажется, не понимая, о чём поют. Но те, кто слушал, — понимали. Я видел, как сжались зубы у Кати, сидевшей в первом ряду с усадившим её туда после танца парнем. Как Оксана, стоявшая у стены, сжала кулаки и отвернулась к окну. Как Маруся, самая юная из нас, уткнулась лицом в плечо пожилого санитара и затряслась от беззвучных рыданий, а рядом то же самое творилось с Лидой, которую безуспешно пытался успокоить встревоженный Коля.

Они вспоминали Алёнку, нашу Алёнку, девочку со смешными белыми косичками, с бинтами вместо лент, которая сейчас ехала в далёкий, неведомый Улан-Удэ. Если её эшелон не разбомбили. Если она вообще ещё жива. А печальные голоса скорбных ангелов, какими выводили каждую ноту дети, заставляли сомневаться в этом — по живым так не плачут, о них так не поют.

Я смотрел на слушавших отчаянно-тоскливый мотив и понимал: эта песня ударила по каждому, по нервам, по сердцам, прямо по распахнутым душам. И удары такие ни беременным, ни раненым были сейчас совсем не нужны, да и не сейчас тоже. Им нужны покой, положительные