– Я сам ее вынесу, – сказал я, глядя на бисеринки пота, усыпавшие лоб отца, и усадил его на скамейку перед хижиной. Не обращая внимания на его слабый протест, я зашел в дом и поднял маму со стула. Я никогда раньше не носил ее на руках. Ее тело оказалось легче, чем я думал, или, может, я стал сильнее. Может, я повзрослел, а мой отец, подавленно сидящий на скамейке, наоборот, постарел. Я посадил маму рядом с папой, и тот сразу взял ее за руку, словно он все еще должен был как-то помочь. Как будто он должен был убедиться, что я усадил ее правильно, но он зря волновался. И я внезапно понял, что, если бы с завтрашнего дня мне пришлось самому заботиться о матери, я бы смог. И эта мысль успокаивала меня.

Я отвернулся и пошел обратно в гору, чтобы собрать коз, а мои родители сидели вместе на скамейке и смотрели на закат, как будто они все еще были парой, как и раньше. И на мгновение я подумал, что моя жизнь, вероятно, останется такой же. Я буду жить на этой горе и ухаживать за своими стареющими родителями, пока они не умрут. Даже если все на этой горе – ложь. Фальшивые имена, фальшивые личности. Потому что разве у нас была альтернатива? Куда бы я пошел?

Я собирал коз, но, пересчитав их, понял, что одной из них не хватало. Мое сердце замерло. Я смотрел на опушку леса, вглядываясь в скалы над собой, надеясь вдруг увидеть серый лохматый мех моего волка.

– Бунтарь? – прошептал я, но вокруг не было ни звука. Чтобы лучше оглядеться по сторонам, я забрался повыше по скале. Признаться, я надеялся не столько на то, что найду козу, сколько на то, что замечу знакомого волка. Таким уж я был пастухом.

– Бунтарь?

Я забрался еще выше и вдруг услышал тихий звон одного из маленьких колокольчиков, которые мы надевали на всех в нашем стаде. Одна из наших коз стояла за камнем и смотрела на меня, не подозревая о возможной опасности, а я старался не расстраиваться раньше времени. Я убеждал себя, что она просто слишком далеко отошла от стада и заблудилась в осыпях. Я поднял ее на руки, и она заблеяла, испуганная тем, как я неуверенно раскачивался на камнях. Успело стемнеть, так что я шел очень осторожно. Мне нельзя было ломать ногу, потому что тогда некому будет присматривать за всеми.

Я был так сосредоточен на поиске безопасного прохода, блеянии козы и звоне ее колокольчика, что заметил шум, только когда уже почти дошел до стада. Едва осознав, что слышу гул мужских голосов, я удивленно замер. В том месте, где находилось наше поселение, появился проблеск света, и я не сразу понял, что источником света было не заходящее солнце, окрасившее хребты гор в сверкающий красный. Тот свет был беспокойным, мерцающим, и он означал только одно – огонь.

Коза выскользнула из моих рук и с громким блеянием упала на спину, затем вскочила и с визгом унеслась прочь, а я бросился в противоположном направлении. Огонь! В нашем поселении! А я оставил маму и папу сидеть на скамейке перед домом! По пути вниз я несколько раз сгибался пополам, пытаясь перевести дух, но сразу продолжал бежать дальше, не обращая внимания на боль. Теперь я видел все отчетливо: искры летели с крыши часовни и из двух хижин тоже. А между дымом и пламенем мелькали фигуры, и их было гораздо больше, чем должно было быть в Лестнице Иакова. Пьяные крики чужаков доносились до меня вперемешку с криками жителей поселения, призывающих чужаков остановиться и побуждающих помешать чужакам поджечь все поселение. Я спрыгнул с последнего валуна, и лодыжку пронзило острой болью, но я отмахнулся от нее и продолжил бежать к поселению. Вдруг откуда-то раздался выстрел, а затем крики людей стали громче. Я держал рукав перед лицом, чтобы защититься от дыма, пробираясь сквозь дым и хаос к нашей хижине. Среди прочих я отчетливо расслышал резкий и высокий крик и сразу понял, что кричала мама. Она не издавала ни звука в течение десяти лет и всегда сидела безразлично и безучастно, но теперь она кричала. По телу пробежал озноб паники. Я побежал со всех ног. С задней стороны нашей хижины, где находился загон для коз и крольчатник, валил дым и виднелись красные огоньки распространявшегося жара.

– Мама?! – закричал я и, повернув за угол, увидел, как мама билась в объятиях незнакомого мужчины, который пытался утащить ее из дома. Я бросился к нему.

Он явно не ожидал моего появления и, запоздало понял я, был слишком пьян, чтобы удерживать равновесие, особенно с моей мамой на руках. Он проревел, когда мы втроем рухнули на землю – мужчина опрокинулся на спину, и воздух со стоном выбило из его легких, стоило нам с мамой приземлиться сверху. Сзади, прихрамывая, подошел мой отец. Он потянулся к маме, которая все еще кричала от страха, попытался помочь ей подняться, и вдруг сцена показалась мне странно знакомой. Это было совершенно невозможно, потому что никогда еще орда пьяных мужчин не врывалась в Лестницу Иакова. Упавший человек катался по земле, стонал и пытался подняться на ноги, но был слишком пьян. Возможно, они все были пьяны и только потому решились прийти в поселение, чтобы линчевать нас. Чтобы выкурить преступников из гнезда.

Я увидел струйку крови, текущую по уху мамы, ее губы, сомкнутые на много безрадостных лет, чтобы открыться в крике, искаженное лицо отца. Я что-то знал, я уже видел похожую сцену. У меня зазвенело в ушах, а рука потянулась к щеке, моей собственной, на которой после избиения мальчишками растеклась запекшаяся кровь. Но я вспомнил совсем другую сцену. Мама вздрогнула, когда папа попытался помочь ей подняться. В ее лице отразился ужас. По ней нельзя было сказать, что ее пытались спасти и защитить. Скорее ее пытались похитить силой! Почему же ее выражение лица казалось мне таким знакомым?

Чужак поднялся на колени, и отец пнул его больной ногой. Наверняка удар причинил папе больше боли, чем незнакомцу, но лицо отца исказилось гневом, а не болью. Я никогда раньше не видел его таким – а может, и видел! Внезапно я вспомнил сцену той ночи, когда отец отправился в город искать маму. Я помнил выражение ярости на его лице, когда он взял ружье и выбежал из дома.