Как будто он хотел убить животное. Помню, как инстинктивно испугался за нее, как встал на его пути. Маленький сопливый мальчик, я стоял в дверном проеме, вцепившись в раму руками и ногами, словно звезда. Разъяренному отцу хватило одного взмаха лапы, чтобы оттолкнуть меня в сторону. Мамина паника, кровь, ее лицо, когда они вернулись через два дня. Он спас ее, сказал он. Но мама вовсе не выглядела спасенной. Она выглядела как человек, которого уже не спасти, который потерял всякую надежду на то, что сможет кому-то доверять. Она выглядела так же, как и сейчас!

Я посмотрел на человека на земле, чужака, городского жителя, которого должен был бояться просто потому, что он жил вне поселения. А потом на своего отца, который вырастил меня, но который вдруг стал таким же чужим и которого я, возможно, должен был бояться так же сильно.

Где же на самом деле обитало зло?

Я поднялся на ноги. У меня кружилась голова. Огонь, дым, незнакомые мужчины, внезапные воспоминания о той ночи – я не справлялся со всем этим. Я хотел добраться до мамы. Она висела между двумя мужчинами, наполовину в объятиях моего отца, который продолжал пинать лежащего на земле человека. Его глаза налились кровью. Он был в ярости, и я не сомневался, что он собирался убить незнакомца. Я развернулся и побежал сквозь дым в хижину, в комнату родителей. Ружье лежало за кроватью. Мой отец всегда держал его в своей спальне, у кровати. Для него ружье было словно второй женой. Я схватил ружье и побежал обратно на улицу, накидывая на себя ремень. Я не держал его в руках с тех пор, как выстрелил из него в Бунтаря. Человек на земле увидел меня первым. Едва завидев дуло оружия, он закричал в таком ужасе, что отец отпустил его и изумленно огляделся. Но я целился не в незнакомца. Тот меня не интересовал, потому что он больше не представлял угрозы для мамы. А может, и никогда не представлял. Дуло ружья смотрело на моего отца, а он смотрел на него в недоумении. Мама была рядом с ним. Он держал ее за руку, чтобы она не упала или, возможно, чтобы никогда ее не отпускать.

Я прерывисто дышал, а сердце билось до самого плеча, в том месте, куда я прижимал приклад. Мне казалось, что меня переполнял гнев, а раньше я даже не подозревал, что способен на подобную ярость.

– Что ты делаешь? – простонал мой отец. В каждом слове сквозило недоумение.

И поскольку вокруг нас не стихал шум драки и крики, мне приходилось кричать, спрашивая:

– А ты?! Что ты натворил?! Что ты сделал с мамой?!

Должно быть, мы выглядели стоп-кадром посреди хаоса. Я бросил взгляд на маму, чтобы убедиться, что она в порядке, и понял, что ее взгляд был устремлен на меня. Не с привычной безучастностью, словно она осталась единственным живым человеком среди призраков, а действительно на меня. Узнала ли она меня? Знала ли, что ее сын стоял, направив ружье на собственного отца, словно снайпер?

– Что ты с ней сделал? – снова спросил я, но отец продолжал молчать. И эта тишина, эта вечная тишина, довела меня окончательно. Я прицелился и нажал на курок. Выстрел был настолько громким, что у меня зазвенело в ушах, и на мгновение все остальные звуки стихли. Отец сжался в комок от испуга, и на фоне разлетающихся комьев грязи я видел, как он отпрыгнул назад, увлекая маму за собой. Он не ожидал, что я действительно выстрелю. Мама по-прежнему не сводила с меня глаз, отчего у меня появилось ощущение, что она смотрела на меня так ясно, как не смотрела уже много лет.

– Иессей! – простонал мой отец.

А я кричал:

– Я хочу услышать правду сейчас же!

Откуда-то из-за хижины появился еще один человек. Вероятно, он услышал выстрел и подумал, что я выстрелил в одного из его собутыльников. Но когда он увидел меня с ружьем и понял, в кого я на самом деле целился, он замер в изумлении. Наверное, я подтвердил главную причину, побудившую их прийти в поселение: Лестница Иакова оказалась насколько криминальным местом, что его жители стреляли во всех, даже в своих.

Чтобы подстраховаться, я сделал предупредительный выстрел в его сторону, целясь в землю в нескольких метрах перед его ногами, просто потому что мог и потому что он все равно ожидал от меня именно этого. Он вскинул руки и отпрыгнул назад под защиту хижины. Я снова направил ружье на отца.

– Это ты сделал?! – рычал я. – Ты покалечил маму?!

Он сломался у меня на глазах. На его лице отразилась боль, должно быть, очень давняя, потому что она глубоко въелась в его черты. Отец опустился на землю и утянул маму с собой. Он прижался к ней, как будто это он внезапно нуждался в спасении. Он всхлипывал, притягивал ее к себе, прижимал. Отец плакал. Впервые я видел, чтобы мой сильный отец рыдал.

Есть эмоции, которые не нуждались в словах. Папе было не просто больно, его съедало чувство вины. Он выражал это каждой порой своего тела, пока раскачивал маму взад-вперед и плакал, прижавшись к ее шее. Вся Лестница Иакова могла обрушиться пеплом вокруг нас, незнакомые люди могли все разрушить, его сын мог направить на него ружье. Но хуже всего для отца были образы прошлого. Вот почему я опустил винтовку.

Мои глаза были совершенно сухими, их жег лишь дым. В животе тоже жгло от гнева и желчного привкуса предательства. Мой отец забил душу матери насмерть. Из-за него она больше не узнавала нас, не смеялась, не могла ни с кем разговаривать. Он превратил маму из моего детства – постоянно улыбающуюся, пахнущую хлебом и играющую в прятки между бельевыми веревками – в куклу, которая сидела в хижине, как в тюрьме, и изо дня в день смотрела в узкое окно.

– Почему? – спросил я. Я подошел к родителям, ружье стало просто незначительным предметом, висящим на вытянутой руке. Воспоминания о ней – достаточное наказание для моего отца. Как ему удавалось жить все эти годы?

Его глаза были закрыты, а рот открыт в рыданиях, между зубами висела ниточка слюны, и мне неловко было видеть его таким. Смотреть, как он раскачивает маму взад-вперед. Я хотел оттащить ее от него, пока он не задушил ее своей болью, своей виной и своей рубашкой. Поэтому я опустился перед ним на корточки и осторожно высвободил ее затылок