— хлопали стоя, не скрывая восторга. В дальнем углу зала вспыхивали фотовспышки: журналисты ловили каждый кадр, каждый жест. Еще бы, за столько времени впервые на публике появился сам Император!

Я стоял у боковой колонны, стараясь оставаться незамеченным. Алина и Катя затерялись в толпе, готовые по первому сигналу прийти на помощь. Они держались на расстоянии, но достаточно близко, чтобы успеть, если что-то пойдёт не так.

— Соболев у центральной витрины, — сообщила Лина. — Он один. Остальных я не вижу. Возможно, их нет.

— Или они хорошо маскируются, — поправил я. — Следи за выходом. И за Каем.

— Принято.

Императорская семья прошла в центр зала, где на небольшом возвышении уже ждал Непомнящий. Старик выглядел взволнованным, но держался достойно — на нём был парадный мундир, которого я никогда раньше не видел, а в руках он сжимал мятую бумажку — приготовленную торжественную речь.

— Ваше Императорское Величество, — начал Непомнящий, когда овации стихли. — Дамы и господа…

Он начала говорить о трёхсотлетней истории Архива, о его основателях, о тех, кто сохранял знания и передавал их потомкам. Голос его слегка дрожал, но речь лилась плавно, без запинок. Я слушал краем уха, но большую часть внимания уделял залу.

— Триста лет назад, в лето от Рождества Христова 1724-е, Пётр Алексеевич, император и самодержец Всероссийский, основал Кунсткамеру. Многие знают об этом — о первом музее, который должен был удивлять и просвещать подданных, показывать им чудеса природы и творения рук человеческих. Но не все знают, что тогда же, при Кунсткамере, была создана и Особая библиотека — собрание рукописей и книг, посвящённых тому, что принято называть… необъяснимым. Книги, которые нельзя было выставлять напоказ, которые боялись показывать даже учёным. Книги, которые хранили в темноте, под замком, за семью печатями.

Император едва заметно улыбнулся — было видно, что ему приятно наконец появиться на торжественном мероприятии, пусть и таком пустяковом — юбилей Архива.

— Эти книги и стали началом нашего Архива. И вот уже три столетия мы храним старые манускрипты, магические артефакты, свидетельства о деяниях, которые не вписываются в привычную картину мира. За триста лет Архив пережил многое — пожары, войны, революции. Книги вывозили в эвакуацию, прятали в подвалах, закапывали в землю. Сотрудники Архива рисковали жизнями, чтобы сохранить знания для будущих поколений. Но сегодня — не день скорби. Сегодня — день рождения. Триста лет — это много для человека, но для Архива это только начало. Сегодня мы открываем наши фонды для тех, кто никогда не видел этих сокровищ. Мы показываем манускрипты, которые веками хранились в темноте. Мы рассказываем истории, которые веками держали в секрете.

Непомнящий вытер платком пот со лба, выдержал паузу.

— Ваше Императорское Величество, Ваше Высочество, дамы и господа! Добро пожаловать в Императорский Архив. Добро пожаловать в мир знаний, который мы сохраняли триста лет. Добро пожаловать в историю.

Раздались аплодисменты.

Я же сканировал лица, жесты, позы. Искал тех, кто мог бы быть заговорщиком — слишком напряжённых, слишком сосредоточенных, слишком равнодушных к происходящему.

— Охрана вся наша, — прошептала Лина. — Кроме двух человек у бокового входа. Я их не знаю.

— Кай привёл своих?

— Скорее всего.

Я перевёл взгляд на кронпринца. Тот стоял чуть позади отца, и его лицо было непроницаемым — только желваки на скулах выдавали напряжение.

«Он ждёт, — понял я. — Ждёт сигнала».

Я посмотрел на Соболева. Тот стоял у центральной витрины, заложив руки за спину, и делал вид, что слушает речь. Но я заметил, как его правая рука время от времени опускается в карман пиджака.

— Лина, у него в кармане что-то есть?

— Сканирую… Не могу определить точно. Но магический фон повышенный.

— Артефакт, — выдохнул я. — У него в кармане артефакт — что-то вроде спускового крючка.

— Скорее всего, — согласилась Лина. — Он ждёт момента.

Я стоял у колонны, стараясь дышать ровно. Внутри было тихо, но это была настороженная тишина, какая бывает перед бурей. Император, опираясь на трость, слушал Непомнящего, и в его глазах не было ни страха, ни подозрения. Он не знал, что смерть смотрит на него из стеклянной витрины в нескольких метрах.

Манускрипты лежали на бархатных подушках — старые, пыльные, в потрёпанных переплётах. Никто из гостей не обращал на них внимания — все смотрели на Императора, на Непомнящего, на свиту. Только я заметил, как по пергаменту пробежала едва заметная золотистая искра.

Я замер. Присмотрелся.

Ещё одна. И ещё. Активировались!

Манускрипты начали светиться — слабо, почти незаметно, будто кто-то разжигал внутри них маленький, крошечный огонёк. Гости не видели — слишком далеко, слишком заняты церемонией. Но я видел.

— Лина, — прошептал я в микрофон. — Они активируются.

— Соболев достал что-то из кармана. Что-то похожее на камень. Наверняка артефакт, — ответила она. — Он ждёт сигнала.

— Какого сигнала?

— Не знаю. Может, когда Император подойдёт ближе.

Я перевёл взгляд на кронпринца. Кай стоял чуть позади отца, и его лицо было напряжённым — слишком напряжённым для простого зрителя. Он смотрел не на отца, не на Непомнящего, не на гостей. Он смотрел на витрину.

— Сейчас, — прошептал я, делая шаг вперёд. — Сейчас начнётся.

Непомнящий закончил речь и торжественно объявил:

— А теперь, Ваше Императорское Величество, позвольте пригласить вас и всех присутствующих осмотреть экспонаты, которые были отобраны специально для сегодняшнего дня. Здесь собраны уникальные манускрипты, многие из которых никогда ранее не выставлялись на всеобщее обозрение.

Зал вновь взорвался аплодисментами.

Император кивнул, опираясь на трость, и медленно, очень медленно, направился к витрине. Его шаги были тяжёлыми, неверными — болезнь брала своё. Свита, журналисты, гости потянулись за ним, стараясь держаться на почтительном расстоянии.

Я двинулся следом, держась у колонн, стараясь не привлекать внимания. Алина и Катя затерялись в толпе, готовые по сигналу прийти на помощь.

— Он подходит, — сказала Лина. — Соболев поднял камень.

Император остановился у витрины, наклонился, вглядываясь в манускрипты. До него оставалось всего несколько метров. Я видел его лицо — бледное, усталое, но живое. Пока еще живое…

— Сейчас, — прошептал я, ускоряя шаг.

Соболев выписал в воздухе руну.

И манускрипты вспыхнули настоящим пламенем, золотисто-чёрным, как те искры, что я видел в сознании, в тоннеле, когда Резонанс пытался меня уничтожить. Свет ударил в потолок, разлился по залу, и воздух наполнился запахом озона и горелой бумаги.

Витрина