Я молчал. Искандаров тоже. Вдруг майор, сидевший на камне нога на ногу, уселся ровнее. Выпрямился и достал сигарету. Закурил. Продолжил:

— Майор спецназа КГБ Веденин написал рапорт, — проговорил он. — Он указал, что ты и твои люди отстали от группы в ходе боя и потерялись без вести. Он вас прикрыл, Саша. Если бы не этот рапорт, вас бы уже искали как дезертиров. Формально вы не нарушили приказ. Вы просто пропали. А пропавших без вести не судят.

Я слушал. Искандаров смотрел на меня, ожидая реакции. Я кивнул. Он продолжил:

— Но есть одна проблема. — Он вздохнул. — С нами прибыл майор Савельев. Оперуполномоченный Особого отдела. Военная контрразведка. Ты его видел.

— Да, — ответил я. — Тот, что смотрел на меня, как на прокаженного.

— Он самый, — Искандаров усмехнулся, но без всякого веселья. — Савельев — дотошный служака. Педантичный, принципиальный. Для него существуют только устав и приказ. Ничего больше. Он не злой, не садист. Но и не гибкий. Он как топор — рубит прямо, не сворачивая.

Он помолчал, подбирая слова.

— Официально он присоединился к нашей группе, потому что прознал, что во всем этом деле замешан Карим-Паша. Подробностей он мне не рассказывал, но, судя по тому, что первым делом он пошел к нему, — Искандаров кивнул куда-то в сторону дома лекаря, — дело тут нечистое.

— Карим-Паша, — пожал я плечами, — беглый советский офицер.

Искандаров нахмурился.

— Ну что ж. Это многое объясняет. Могу сказать, что Савельев должен быть тебе благодарен, что ты умудрился его захватить. Ума не приложу, как у тебя вышло?

— Долгая история, — я ухмыльнулся. — Расскажу как-нибудь. В соответствующей обстановке.

— С радостью послушаю, — разулыбался Искандаров.

— Однако, вам, товарищ майор, наверное, будет интересно услышать о Кариме-Паше кое-какую другую информацию.

— Да? — Искандаров заинтересовался. — Более важную, чем то, что у нас теперь есть не только Стоун, собственной персоной, но еще и действующий вражеский спецагент ЦРУ?

— Не более. Но тоже важную.

— Я слушаю, — посерьезнел Искандаров.

Тогда я рассказал ему о том, что Каримов перебежал не просто так. Что он, по его собственным словам, стал продуктом того самого «Зеркала». И сделался орудием в руках вражеской разведки.

После этого Искандаров молчал очень долго.

— Это проблема, — проговорил он.

— Я догадываюсь. Савельев захочет его забрать.

— Кажется, — Искандаров вздохнул, — придется с ним пободаться за такой важный экземпляр. Если он сможет дать показания по «Зеркалу»…

— С другой стороны, — теперь плечами пожал я. — У вас есть Грейвз. А он имеет к «Зеркалу» прямое отношение.

— Это дело государственной важности, — качнул головой Искандаров. — Если есть два человека, которые смогут дать показания по делу, я обязан допросить обоих.

— Понимаю. Тогда бодайтесь.

Искандаров снова помолчал.

— Я думаю, Саша, тебе тоже не стоит расслабляться.

— Намекаете, что мне все-таки стоит держать с Савельевым ухо востро?

— Однозначно. Мне кажется, что Каримов — не единственная его цель. — Искандаров понизил голос. — Он слишком много спрашивал о тебе. Слишком внимательно слушал доклады. Он здесь не просто за Каримом-Пашой. По правде сказать, я думаю, что вообще не за ним. Ведь каков был бы шанс поймать его, если бы не ты? А, Саша? Я пока не знаю, что у него есть, но он что-то ищет. И мне кажется, он ищет повод…

Я молчал. Он глянул на меня.

— Я не знаю, что именно он знает, — продолжил Искандаров. — Но я знаю его методы. Он не будет действовать открыто, пока не соберет достаточно сведений. А когда соберет — ударит. Будь с ним внимателен. Но самое главное — не давай ему повода.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я.

Он кивнул. Потом вдруг улыбнулся.

— Ты сделал большое дело, Саша. Захватил Каримова, захватил Грейвза, сохранил Стоуна. Это три живых свидетеля по операциям «Зеркало» и «Пересмешник». Если мы довезем их до Москвы, это будет громкое дело. Очень громкое. И у тебя есть все шансы выйти из этой передряги с наградой на груди, а не в зал военного трибунала. Потому, Саша, прошу тебя. Будь внимателен с майором. И действуй, как умеешь, — не давай себя в обиду.

Я вздохнул. А потом улыбнулся.

— Все будет хорошо, товарищ майор. Все будет хорошо.

Каримов сидел у стены, привалившись спиной к холодной глине. Руки его были теперь связаны за спиной, веревка натерла запястья.

Он почти не чувствовал боли. Только глухую, давящую тишину, которая поселилась в груди после того, как стихли последние выстрелы.

Тишина была страшнее боя. Бой — это надежда. Шанс. В бою можно выжить, сбежать, переломить ситуацию. В тишине — остается только ожидание.

Он перебирал в уме варианты.

Селихов не убьет его. Он уже понял это. Прапорщик слишком принципиален. Слишком упрям в своей морали. Но Селихов не один. Снаружи, во дворе, ходят еще люди. К нему уже заходили советские солдаты.

Возможно, где-то рядом крутятся и офицеры КГБ.

Каримов слышал голоса вновь прибывших, слышал обрывки фраз.

Он узнал, что Грейвз захвачен. Что бой кончился. Что прибыли какие-то офицеры. Эта новость заставила его нервничать. Он не знал, что это за офицеры. Не знал, чего от них ждать.

И неизвестность была хуже всего.

Пальцы его подрагивали. Он сжал их в кулак и заставил себя успокоиться.

Вдох. Выдох. Он — Карим-Паша. Он держал в страхе целый регион. Он вел переговоры с американцами и пакистанцами. Он пережил десятки боев.

И он не позволит страху взять верх.

Занавеска вдруг одернулась.

Каримов поднял голову. На пороге стоял незнакомый офицер. Сухощавый, подтянутый, с глубокими залысинами и серыми, холодными глазами. Полевая форма его застегнута на все пуговицы. Ни одной лишней складки на брюках.

Движения этого человека были скупы, точны. Он закрыл за собой занавеску и остановился, глядя на Каримова.

Молчал он долго.

Каримов почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ну здравствуй, товарищ подполковник, — проговорил офицер.