— на мои ноги: куда я ставил стопу, как переносил на неё вес. Удар… пятка поехала по песку — Бранд остановил меня ладонью, притоптал песок носком у моей ноги, дал переставить ногу и только тогда махнул: дальше.

— Satis, — произнёс Бранд.

Он кивнул и направился к столбу Дакса.

«Неплохо, так неплохо», — мысленно повторил я.

Ударил.

Ещё десять раз.

Ещё…

Солнце поднималось всё выше. Жара. Я бил по плетёнке. Неподалёку от меня колотил свой столб Дакс. Бух — и шаг назад, за свою черту. Бух — и назад. Раз за разом, не сбиваясь. То, чему учил его Бранд. Бранд наблюдал за его ударами, задумчиво потирал подбородок.

* * *

После обеда, я вышел из столовой во двор. Зажмурился от яркого солнечного света. От нагретого песка несло сухим жаром, и воздух над двором чуть заметно дрожал. Тени под навесами сжались в узкие чёрные пятна.

Бойцы побрели к столбам — те, кому не нужно было выходить завтра на арену. Дакс среди них: с копьём на плече. Остальные уселись в тени под навесами. Я присоединился к отдыхающим: издали наблюдал за тренировками.

Ветераны под навесом будто бы нехотя переговаривались, в основном — на латыни. Я слушал эти разговоры вполуха, изредка ловил знакомые слова. Фракиец говорил с забавным акцентом; галл отвечал ему — слегка картавил.

Бойцы разбавляли латынь словами на родных языках — там, где не хватало латыни. Я отметил, что они понимали друг друга. Это были люди из разных земель, а беседовали они сейчас на одном языке, раньше чужом для каждого из них.

Я слушал их; и снова и думал о том, что мне досталось в этом времени не самая плохая локация. Римская республика сейчас процветала (Спартак отвоевался, Помпей гонял пиратов). Где бы я сейчас нашёл похожие бытовые условия?

Воду в термы, где я мылся, вели по акведукам за десятки километров — самотёком, с таким выверенным уклоном, что она нигде не застаивалась и не уходила через край; я тридцать лет считал такие уклоны и знал им цену.

Дорогу, по которой меня пригнали в Капую, отсыпали слоями и подняли таким образом, чтобы с неё стекала вода. Эта дорога переживёт не одну империю. Уж точно просуществует дольше, чем построенные мной дороги.

Раствор здесь мешали с вулканическим пеплом, и он твердел прямо под водой; над этим бились и в моё время. Арки держали своды зданий, римская монета ходила и в Азии, хлеб в римские города везли морем со всего Средиземноморья.

Для комфортного быта не хватало разве что электричества. И интернета. И телефонной связи. Хотя, кому бы я сейчас позвонил? Домой, в своё время — даже в известном мне будущем сотовая связь не связывала абонентов сквозь время.

А у меня на родине сейчас, в этот самый год, кочевали сарматы: железо, кони, курганы с похороненными в них вождями племён — и ни городов, ни письменности, ни каменных строений. А ещё там холодновато.

Я прикрыл ладонью глаза: спрятал их в тени от слепящего солнца. Увидел, как Дакс всадил копьё в столб. В столб, а не в… Я нахмурился. Вытер о тунику вспотевшие ладони. Заметил, что из северного крыла вышел Бранд.

Бранд вышел на середину двора и скомандовал:

— Ad me!

«Ко мне!»

Стук у столбов стих. Отдыхавшие под навесами бойцы поднялись со своих мест, отряхнули с туник пыль и двинулись к Бранду — кто дожёвывал на ходу, кто подтягивал пояс. Дакс подошёл последним, так и не выпустив из рук копьё.

Мы встали полукругом. Снова смешались в одну группу: те, кто сегодня отдыхал и кто тренировался. Бранд обвёл нас взглядом, заложил руки за спину. Молчал. Ждали и мы — молча, под жгущим затылки солнцем.

Из своего крыла показался Требоний. Серьёзное выражение на лице, в руке — восковая табличка. Подошёл к нам, прошёлся вдоль нашего полукруга, стал рядом с Брандом. Опустил взгляд на табличку и приступил к чтению.

Уже через десяток секунд я понял: Требоний зачитывал имена. Называл имя за именем. Двор притих; остался только голос Требония да голоса Капуи, которые звучали за воротами людуса: будто бы в другом мире.

Я пропускал мимо ушей незнакомые слова — заострял внимание только на именах. Требоний называл пары бойцов, которые сразятся завтра на арене: знакомые мне имена звучали вперемешку с незнакомыми.

Ветераны встречали свои имена спокойно — за плечами у каждого пять, десять, пятнадцать боёв. Один, услышав своё имя, усмехнулся и качнул головой; стоявший рядом со мной ветеран переступил с ноги на ногу и сжал губы.

Потом сквозь череду имён пробилось знакомое слово:

— …Germanus…

Рудольф говорил: меня внесли в список просто «германцем по крови» — а ветеранов звали прозвищами, «взятыми на песке». Требоний назвал имя моего соперника. Вот только я его не разобрал.

Дакс толкнул меня локтем.

— Квинт, — шепнул он. — Квинт.

Я кивнул Даксу.

Справа от меня стоял жилистый новичок южанин. На одном из имён он застыл — плечи новичка поднялись, дыхание сбилось. Я посмотрел на него. Заметил, как южанин сжал кулаки — спрятал внутри них большие пальцы.

Он не шевелился и глядел перед собой, на Требония; только кадык дёрнулся, когда южанин судорожно сглотнул. Требоний перевернул табличку и стал читать пары на послезавтра. Снова латынь, снова чужие имена.

Требоний читал дальше.

Ближе к концу списка в череде имён прозвучали два слова:

— …sine missione.

Головы бойцов повернулись к Даксу. Посмотрел на Дакса и Бранд. Эти два слова я понял. Рудольф растолковал мне их ещё на прошлой неделе, у колодца: с такого боя одного из двоих бойцов уносят мёртвым — обязательно.

Ветераны поняли эти слова без перевода. Кто постарше, задержал взгляд на Даксе и тут же опустил глаза; новичок южанин переступил с ноги на ногу; Ворон равнодушно вздохнул; Спикул сплюнул на песок.

Дакс кивнул, будто услышал то, чего давно ждал; переложил копьё из руки в руку. Требоний опустил табличку, и полукруг качнулся, начал распадаться. Бойцы отходили к навесам и к столбам, вполголоса переговаривались.

Я должен был почувствовать облегчение? Я оглянулся на лазарет. Дверь там была открытой настежь. Ещё недавно оттуда на весь двор кричал рыжий. Теперь там было пусто и тихо. Надолго ли?

* * *

Бойцы разошлись, но не все: Бранд поднял руку, и жилистый южанин остался стоять рядом с ним. Южанин не двигался с той минуты, как Требоний прочёл его имя, — плечи неподвижные, глаза смотрели в песок.

Бранд