стояла у полки с одеждой для новорожденных и выбирала костюмчики. А перед отъездом в Стокгольм заметила ее с коляской и самым настоящим ребенком. Дальше – просто. Я вспомнила ваш с ней разговор, который подслушала, открыла календарь и посчитала. Ровно сорок недель. Сорок недель. День в день, – я почувствовала себя смертельно уставшей от эмоций и боли, от любви и потери ненаступившего счастья и от того, что мне придется потерять его снова. – Это твой ребенок, Роберт. И за то, что ты бросил его, я тебя ненавижу.

Глава 23

Роберт

Мира ушла. Я даже не видел, как она вышла в коридор и закрыла дверь, потому что пытался осознать только что услышанное, но никак не мог. В голове была пустота, в которой, словно юла, крутилась лишь одна мысль: «Нет, не может быть». И еще одна: «Не может быть, нет». Умом я понимал, что у меня сейчас стадия отрицания, мне не хочется верить в брошенные Мирой слова, но, с другой стороны, и предмет обсуждения был такой, что разворачивал мою жизнь на сто восемьдесят градусов. При условии, конечно, что это правда. Но это не может быть правдой, так ведь?

Меня бросало то в холод, то в жар, то потели ладони, то, наоборот, начинала бить дрожь. А что, если это все-таки правда, а я не знал? Не подозревал, что у меня есть ребенок, который только совсем недавно родился. Мое сердце сжалось от этой возможности.

Нужно было объяснить Мире, что даже если так случилось, что Кристина забеременела, то я не бросал малыша и не отказывался от него. Просто в самом деле ничего не знал, и нельзя обвинять человека в отказе от того, о чем он не имеет ни малейшего понятия. Но Мира выскользнула из комнаты, а я был слишком раздавлен новостями, чтобы найти силы на уговоры. Зная Миру, уверен, что сейчас это будет бесполезным занятием – она упряма, как осел, и не захочет ничего слышать. Ладно, разберусь с ней позже и заставлю ее выслушать меня, но сейчас… сейчас в первую очередь мне предстояло разобраться с ребенком.

Ребенок. На одну секунду я представил, что это на самом деле мой малыш, и меня затопило нежностью. Я в самом деле хочу много детей, это не были пустые слова. И я хочу стать хорошим отцом, таким, каким был мой. Высокая планка. Слишком высокая. Но у меня толком и времени нет поразмышлять. Мне только двадцать один, и я мечтаю об НХЛ, когда мне было строить планы на детей? А сейчас… если это правда… то жизнь придется поменять. Так, стоп. Такого просто не может быть.

Я встал, прошелся по комнате, потом снова сел. Нет, слишком жарко, мозги плавятся от мыслей. Вышел на балкон и плюхнулся на небольшой стульчик. Ночи в апреле все еще прохладные, и от минутного нахождения на свежем воздухе голове стало легче, мысли немного прояснились.

Во-первых, время уже довольно позднее, Мира одна ушла из дому, а я позволил ей. Вот идиот. Быстро схватил телефон.

Роберт:

Ты вызвала Убер, так ведь? Я волнуюсь, напиши, что у тебя все хорошо.

Мира:

Да, я вызвала такси. И у меня все… нехорошо.

От нашего разговора и у меня все нехорошо, но она меня любит, и это позволяло мне надеяться на лучшее. Я все объясню, и она поймет, не может не понять. У нее все в порядке и с умом, и, думаю, с логикой. Мира разберется, что это правда – я не бросал ребенка. Я бы никогда и ни за что этого не сделал, даже если бы мне пришлось засунуть свою мечту об НХЛ в дальний ящик. Она просто восприняла это слишком близко к сердцу, преувеличила, превратила в ад, не разобравшись. Но мы разберемся. Я разберусь.

Роберт:

Когда ты уезжаешь? Нам нужно поговорить.

Мира:

Нам, к сожалению, не о чем говорить. Не пиши мне, ладно? Не причиняй боль. Будет лучше, если мы вообще расстанемся на том, что есть, и никто ничего не должен знать.

Роберт:

Ну уж нет. И не надейся. Если ты думаешь, что я вот так сдамся, ты ошибаешься. Я разберусь со всем, и мы поговорим.

Мира:

Нет.

Роберт:

Я тебя люблю, и ты меня любишь. Мы справимся, только дай мне время.

Мира:

Нет.

Роберт:

Не отрицай – я тебя люблю, и ты меня любишь.

Мира:

Я не это имела в виду… впрочем, неважно. Слишком поздно.

Я хотел написать ей еще миллион сообщений, но знал, что она их проигнорирует. Нет смысла сейчас упираться, надо думать, что делать. Открыл контакты в телефоне и стал искать номер Кристины. Его у меня не было. Да и откуда ему у меня взяться, когда мы сразу договорились, что для нас это лишь история без обязательств. Я с трудом вспоминал тот вечер, самым ярким событием которого оказалась Мира, кубарем влетевшая в мою комнату. Она была так напугана, что это могло бы быть смешным, я, может быть, пошутил бы над ней, предложив поменяться с моей партнершей или еще что-нибудь такое… Но Кристина, как выяснилось, ее звали, начала вопить и потребовала, чтобы я заставил Миру замолчать, чтобы ни одна живая душа не знала о произошедшем. А через пятнадцать минут после того, как мы разошлись, я и думать про нее забыл. На Миру, понятно, я шикнул, но, честно говоря, сделал бы это и без просьбы Кристины, просто чтобы доставить себе удовольствие.

В первый момент, как Мира уехала, бросив мне в лицо признание о своем плане влюбить в себя и оставить, таким образом причинив мне боль, я был в ярости. Во-первых, из-за ее уверенности, что она заставит меня влюбиться в себя; во-вторых – потому что я влюбился; а в-третьих – потому что я открылся ей, мелкой козявке, а она позволила себе так поступить.

Я был зол настолько, что хотел схватить Миру за плечи и трясти, пока у нее голова не отвалится. Но потом я подумал, что дело не в злости. Каждый раз я искал ее на крыльце перед игрой, а после в холле, чтобы отдать ей клюшку. Я понял, что моим ритуалом стала не клюшка отца, а то, что Мира привозила мне ее. И, наверное, тогда осознал, что испытываю чувства к ней. Но осознав это, я и подумать