каменные лица и холодные глаза, блеск кожаных ремней и сапог. Они олицетворяли угрюмое, неотвратимое насилие, в которое мы по простоте душевной не верили. Это насилие исходило откуда-то издалека, из больших белостенных домов, входить в которые нам запрещалось. Два представителя этого мира насилия стояли перед нами словно чужеземцы, не знавшие нас. Такими же чужеземцами мне всегда казались проезжавшие в шикарных автомобилях коротконогие чванливые буры, многие из которых походили на Крюгера и Фервурда; элегантные, невозмутимые англичане с прилизанными волосами и массивными подбородками. Мы всю жизнь прожили рядом с ними, но они все больше становились нам чужими. Они хотят, чтобы так было вечно, думал я с болью в сердце. Они всегда стремились к этому отчуждению, но мы не догадывались. Мы верили, что сможем жить мирно одной большой семьей, полагали, что когда-нибудь станем членами этой семьи. Все было иллюзией. Счастливая страна, в которой мы мечтали жить с ними вместе, оказалась утопией. Теперь они ясно показали, что мы чужие друг другу и нн одна дверь не ведет из их мира в наш.

С улицы нам было видно, как чиновник выглянул из своей комнаты в приемную и Роза кинулась к нему, но Питер и дети не появились. В бюро пригласили другую женщину с тремя уже взрослыми детьми и несколькими минутами позже отдельно вызвали ее мужа.

— Они, вероятно, беседуют со многими одновременно, — сказала мама. — Ты помнишь, Джон, когда мы регистрировались, было так же? Стоял длинный стол, и за ним сидел целый ряд чиновников.

В конце улицы появилась полицейская машина. Из нее выскочили четыре полицейских и принялись разгонять толпу. Нам удалось укрыться в магазинчике Хораке Тембу, нашего друга, жившего в переулке неподалеку от бюро. Затем, когда полицейские укатили, мы вернулись. Другие ожидавшие, видно, сделали так же, и скоро толпа снова окружила здание бюро.

Роза по-прежнему стояла у дверей, откуда появлялся чиновник, и ждала. Всякий раз, когда дверь открывалась, она подбегала и пыталась заглянуть внутрь.

После того как вызвали еще четырех человек, а Питер все не возвращался, мама нетерпеливо произнесла:

— Что-то это слишком долго тянется… Может, они выспрашивают все подробности?

Еще дважды выходил служащий и выкликал допрашиваемых.

— Как странно, — недоумевала мама, — нас вызывали с папой вместе.

Приемная уже почти опустела, а Питера с детьми все не было.

— Посмотрите-ка! Здесь совсем не осталось детей, — вдруг воскликнула мама. — А ведь их было полным-полно. Куда же они подевались? Да и половины взрослых нет! Вы видели, чтобы кто-нибудь выходил из здания через другую дверь?

— Я не видел, — сказал папа.

— А ты, Давид?

— Нет, — ответил я удивленно. — Никого не видел.

Мы стали думать, не выпустили ли их, когда мы прятались в магазинчике Хораке Тембу. Но в таком случае они должны были выйти почти все одновременно. Это было маловероятно.

— Так где же они тогда? — спросила мама. — Если вызываемых допрашивали всех разом, там должно было сидеть не меньше двенадцати чиновников. Вряд ли это было так. Нас допрашивали всего четверо, а пропускали по нескольку сотен в день.

— Все это непонятно, — произнес задумчиво папа.

Мы стали расспрашивать окружающих, не видели ли они, чтобы допрашиваемые выходили на улицу. Но и они никого не видели.

Потом у входа появился служащий и кивнул полицейским. Те вошли за ним в дом. Мы бросились к входу и услышали, как один из полицейских приказал собравшимся в приемной:

— Освободите помещение.

Затем они принялись выталкивать всех на улицу. Служащий исчез за внутренней дверью и запер ее изнутри на ключ.

— Что происходит? — спросил папа.

— О боже! — вдруг испуганно закричала мама.

— Что с тобой? Что случилось, Сара? — всполошился папа.

— Все кончено…

— О чем ты?

— Уже поздно.

Она устремилась в дом. Мы с папой кинулись за ней и увидели Розу, колотившую кулаками в дверь, за которой скрылся чиновник.

— Питер! — рыдала она. — Андре! Пенни!

Один из полицейских пытался оттащить ее, но Роза судорожно цеплялась за дверную ручку. Она стучала в дверь ногами и звала:

— Андре! Пенни! Где вы? Питер! Питер!

Папа спросил у полицейского, что все это значит, тот угрюмо буркнул:

— Выходите на улицу.

— Где мой муж? — рыдала Роза. — Где мои дети?

— Выходите! — твердил полицейский, стараясь вытолкать ее силой.

Увидев нас, Роза крикнула задыхаясь:

— Они заперли дверь изнутри и гонят нас прочь.

Собравшиеся в приемной недоуменно галдели. Они тоже не хотели выходить на улицу. Один высокий широкоплечий мужчина схватился с полицейским, пытавшимся вытащить его на улицу за руку… Я увидел индийца, но уже без жены. Не было видно и супруги широкоплечего мужчины, и, как уже заметила мама, исчезли все дети.

— Боже мой… — шептал папа.

— Может, их увезли? — спросил я испуганно. — Других, наверное, тоже? Может, их…

— Побежали, — крикнул папа. — За домом есть внутренний двор и ворота.

Оставив Розу с мамой, мы устремились за угол. В переулке позади дома служащий запирал железные ворота.

— Скажите, пожалуйста, что случилось? — спросил папа, подбегая к нему. — Куда делись люди, которых вы вызывали из приемной.

Но служащий, словно нас и не было, молча прошел мимо, сел в «фольксваген», стоявший чуть поодаль на улице, и уехал. Папа ошеломленно смотрел ему вслед.

— Их здесь нет, — сказал он. — Нет Питера, Андре, Пенни и всех остальных… Их увезли. Чиновники тоже уехали, а вон покатил служащий бюро. Они собрали их в этом дворе, а потом загнали в грузовики и увезли. Тех из супругов, кто, по их мнению, нечистокровен. И, конечно, детей. Ведь ребенок от родителей нечистых кровей — тоже ублюдок. Поэтому всех детей увезли.

Его лицо исказилось от боли.

— Как ловко! — произнес он. — О, какие они хитрецы, как они все предусмотрели! Никаких криков, никаких сцен… Дескать, побегают немного, покричат, потом разойдутся, и дело с концом.

Я не раз слышал в голосе отца приглушенную боль, но теперь в нем впервые звучала с трудом сдерживаемая ярость.

Когда в семье возникал горячий спор, отец всегда успокаивал страсти, вносил примирение и покой. Я никогда не слышал в голосе отца злобы.

Когда мы вернулись к приемной, входную дверь уже закрыли, полицейских нигде не было видно, а Роза стояла, прислонившись лбом к стене и закрыв лицо руками, и плакала. Рядом с ней рыдала мама.

Меня больно поразило, какой беспомощной она выглядела. Такая же беспомощность была в ее глазах, когда она сидела у постели Майкла и когда слушала мой рассказ о смерти Тома.

Нестерпимо тяжко было видеть, как она переменилась. Особенно нам, хорошо знавшим ее жизнерадостность, энергию и силу духа,