За этим последовала череда унылых лет учебы и работы в местных газетах и мелких провинциальных изданиях, пока Джон наконец не пробился в ежедневные газеты Нью-Йорка и не достиг вершины, став вашингтонским репортером «Эн-би-си». За это время эпоха сменилась, поп-звезды поблекли, а макияж осыпался. Джон набрался опыта и сделал новые жизненные выборы, в которых больше не было места ни рок-журналам, ни музыкальным вестникам. В кругах, где он теперь вращался, было полно привлекательных мужчин, способных заставить и женщин, и геев стонать от вожделения прямо в эфире. Сколько раз ему доводилось сидеть напротив мировых знаменитостей и задавать серьезные вопросы, пока в его паху бушевала буря? Да, он ни разу не пожалел о выборе профессии — по крайней мере, это позволило ему в полной мере реализовать свои тайные пристрастия, и эта схема годами работала безупречно.

Бугатти тщательно выбирал свои цели и никогда никому не признавался в столь прозаичных скрытых мотивах для интервью. Так он жил до тех пор, пока не встретил дядю Дэнни — так его парня звали друзья. Дэнни разительно отличался от тех нью-йоркских геев, на которых Джон поначалу набрасывался в саунах, и от тех, с кем позже занимался безопасным, но столь же мимолетным и лишенным чувств сексом. Дэнни был потрясающим и красивым человеком, его интерес к фундаментальным вопросам бытия был настолько же глубок и искренен, насколько сам Джон был ко всему равнодушен. Присутствие Дэнни и его характер постепенно изменили Джона, пока он наконец — медленно и незаметно, как сама старость — не превратился в того человека и прежде всего в того журналиста, каким являлся теперь: преданного профессиональной этике, правде и свободе слова. Если бы Джон не встретил Дэнни, он бы отнесся к цензуре в прессе и лихорадочному закрытию новостных агентств, последовавших за введением чрезвычайного положения, с полным равнодушием. Но, слава богу, он встретил Дэнни и потому теперь был в ярости. Раздражен директивами Министерства внутренней безопасности, указывавшими еще уцелевшей прессе, о чем можно говорить; взбешен тем, что каждый божий день закрывали очередную газету или конфисковали передатчики у мелких радиостанций, а больше всего — собственным бессилием.

Ибо ситуация стала отвратительной и невыносимой. Контроль зажал всех железной хваткой; сам Иосиф Сталин не смог бы сделать это более решительно и просто. Наступили мрачные времена, которых никто в этой стране не мог себе вообразить. Медленное скольжение в бездну. И если все-таки находился кто-то, у кого хватало смелости критиковать происходящее, то он мог быть уверен: найдутся уши, которые это услышат и поставят под угрозу само его существование. Поэтому почти все помалкивали, а те считаные телеканалы, которые еще имели разрешение вещать от правительства — в том числе и редакция, где работал Джон Бугатти, — ради собственного выживания были вынуждены проводить ежедневные летучки по самоцензуре. И это тоже приводило Джона Бугатти в бешенство.

Этим утром он пробовал прозондировать почву за чашкой дымящегося кофе в кафе «Кози» у станции «Метро-Сентр» — местечке, где все знали друг друга и где собиралась самая разная публика. Там бывали и курьеры из Капитолия, у которых почти не осталось работы, поскольку большинство их нанимателей из Конгресса США были интернированы в рамках мер безопасности после вылазок ополченцев. Бывали и энергичные девицы в шелковых брючных костюмах из парфюмерного отдела универмага «Хектс», и амбициозные молодые юристы из контор вокруг здания суда. До прихода к власти правительства Янсена Джон именно здесь получал свои наводки: случайная фраза соседа за столиком, которую мог развивать человек, сидевший сзади. Сведения, которыми с ним хотели поделиться, семена информации, которые он волен был обрабатывать как душе угодно. Но всё это осталось в прошлом. Теперь посетители утыкались носами в свои дымящиеся чашки и пытались поддерживать разговор, тщательно взвешивая каждое слово. Они боялись взболтнуть лишнее и страшились того, что уже знали. Даже о вчерашнем побеге Тома Джампера от полиции никто не обронил ни слова. Конечно, не все в кафе принадлежали к целевой аудитории Джампера, но ведь вокруг хватало и других серьезных тем для разговора. На улицах жизнь словно замедлилась. Люди больше не неслись сломя голову по своим делам. Грузовики не громыхали по мостовым. Повсюду сновали лишь солдаты, и их присутствие ни у кого не вызывало восторга. Сам Джон уже давно поймал себя на мысли, что больше не провожает взглядом стройные ноги подтянутых парней в форме. В редакции «Эн-би-си-4» на Небраска-авеню атмосфера тоже была мрачной как на кладбище. Каждый день в офисе начинался одинаково: он открывал планер, просматривал список заданий на день и надеялся, что это чья-то глупая шутка. С какой стати ему, их главному вашингтонскому эксперту, возиться с интервью с какими-то бабами? И ладно бы это были жены политиков, так нет — ему подсовывали кучку унылых теток среднего класса из службы кейтеринга в конгресс-центре на 7-й улице. Какого черта это должно волновать его и его зрителей, пусть даже целью репортажа было показать крах предприятий в условиях кризиса? Он размашисто перечеркнул запланированную встречу красным маркером. Он уже черт знает сколько времени не чувствовал, что его работа имеет хоть какой-то смысл. «В корзину», — пробурчал он под нос и поднял глаза на бледное лицо выпускающего редактора. Когда-то она была потрясающей штучкой, на мысленное раздевание которой добрая половина мужской части редакции на Рокфеллер-плаза в Нью-Йорке тратила непозволительно много рабочего времени. Но теперь она вместе с большинством ведущих репортеров перевелась в вашингтонский филиал, где сейчас разворачивались основные события, и обзавелась глубокими тенями под глазами. Одеваться она стала небрежно, а выглядела столь же уныло, как наполовину пустая банка майонеза, у которой сто лет назад истек срок годности.

— Нам всем нужно зайти к Хопкинсу, — выдавила она подобие улыбки. Это не предвещало ничего хорошего.

Вместе с остальными ведущими журналистами и редакторами он с тяжелым сердцем направился в кабинет шефа. Легендарный Аластер Хопкинс стоял у тонированного панорамного окна, плотно сжав губы. На нем явно не было лица после беседы с двумя мужчинами в строгих черных костюмах, застывшими по обе стороны от его письменного стола.

Хопкинс сразу перешел к делу — он всегда так поступал, потому и взлетел так высоко.

— С этого момента все ваши интервью должны записываться на пленку. Прямые эфиры и репортажи с мест происшествий запрещены. Мне сообщили, что отныне, согласно президентскому указу № 10995, мы обязаны предоставлять все материалы на предварительное согласование этим двум господам,