— Договаривай.

— Там его ждали, — сказала Аглая. — Дверь ведь открывают с той стороны, с которой стоят. А ему открыли. Изнутри.

Чёрная вода в полынье уже подёргивалась ледком. Быстро — мороз к утру взялся крепкий. К полудню, подумал я, затянет вовсе, и будет ровное белое место, и никто не скажет, что здесь была дверь.

Двери такие, впрочем, не замерзают. Они просто ждут.

Глава 25. Разбор полётов

Скандал получился на всю империю. Я такого и не видал, а я, напомню, видал ревизию интендантства девятьсот двенадцатого года.

Первые сутки после ночи мы, правда, никакого скандала не заметили — спали. Все. Академия спала, как один человек: лазарет вповалку, казармы вповалку, я у себя во флигеле — четырнадцать часов, не снимая одного сапога, второй, стало быть, осилил. Разбудил меня Митька — сидел рядом на табурете и караулил, как выяснилось, часа два: боялся, что помру во сне, но будить не решался, потому что «Варька сказала — прибьёт». Порядок в доме, отметил я. Субординация.

А вот со вторых суток — началось.

В академию понаехало. Следственная комиссия округа — восемь человек. Комиссия попечительской коллегии — шесть. Военная прокуратура — двое, зато таких, от которых коридоры пустели сами собой. Газетчиков не пускали, и они стояли табором за воротами, беря приступом каждого выходящего; Лукич, по слухам, продал одному столичному писаке «полную картину ночных событий» за трёшницу, и картина эта потом вышла в трёх нумерах с продолжением — я читал, смеялся: коза там фигурировала как «специально обученное животное-детектор» и вообще была главным героем.

А внутри стен шёл разбор. Настоящий, с протоколами.

И на третий день этого разбора Скуратов сделал последнюю в своей карьере ставку: он решил назначить виноватым меня.

Логика была ему по росту. Кто самовольно начал перекличку до прорыва — «сеял панику»? Сокольцев. Кто игнорировал прямое предписание об отстранении? Сокольцев. Кто занимался с кадетами «по неутверждённым методикам», результатом чего стали «неконтролируемые эффекты, поставившие под угрозу…» — ну и так далее, у канцелярии на любую доблесть найдётся статья. Он подал докладную на четырнадцати листах. Он выступал перед комиссией два часа. Он, говорят, был почти убедителен — для тех, кто ночь провёл в столице.

А потом комиссия начала слушать свидетелей, и Скуратов утонул. Не сразу — казённые люди тонут медленно, с достоинством, — но безвозвратно.

Сначала — кадеты. Комиссия вызывала их поодиночке, рассчитывая, видимо, на детский разнобой. Разнобоя не вышло. Не потому, что сговорились — про бой они как раз говорили вразнобой, каждый своё, как и положено честным свидетелям. А потому, что на вопрос «кто командовал обороной» четыре десятка детей, не сговариваясь, отвечали одинаково, двумя словами. Пятый год потом божился, что один из прокурорских, записывая в тридцатый раз «дед Матвей», не выдержал и спросил: «Да что у вас за дед такой?» — на что первогодок с заячьей губой ответил: «Наш». И это тоже пошло в протокол.

Потом — Всеволод. Вот от кого не ждал, вернее — ждал, но не такого. Он встал перед комиссией, прямой, как его же клинок, и отчеканил: действия наставника Сокольцева считаю единственно верными; предписание проректора Скуратова об отстранении — прямой угрозой жизни личного состава; готов повторить под присягой рода. «Под присягой рода» — это у них, у столбовых, не фигура речи: соврёшь — род сам тебя выпишет из книги. Комиссия зашуршала бумагами.

Мне он про своё выступление не сказал ни слова — я узнал от писарей. Спросил его вечером: не боишься, мол, отец-то как посмотрит, ты род в поруку отдал. Он подумал — он всегда думает, прежде чем ответить, этим и хорош — и сказал:

— Отец учил: род в поруку отдают за то, во что верят. Я проверил, во что верю. Ночью проверил, — и добавил, помолчав: — Удобно, когда проверка и вера совпадают. Говорят, редко бывает.

Восемнадцать лет человеку. Я в его годы так формулировать не умел. Я, честно говоря, и сейчас-то не всегда.

А назавтра приехал князь Ланской.

Сам. Без свиты, вернее — со свитой, но свиту оставил за воротами, что было жестом, и жест прочитали все. Он провёл с комиссией сорок минут, содержание беседы осталось между ними, но обрывок её вынес дежурный писарь — тот самый, из актовой залы, они же всё слышат: «Мой род восемьсот лет считает, кому служить. Этот человек — щит, покуда поднимает знамя. Кто мешает щиту — тот не за империю». Дословно, не дословно — не поручусь. Но комиссия после этой беседы стала здороваться со мной в коридоре. Все четырнадцать человек.

И наконец — бумаги. Софьины выписки, аннушкины журналы, накладные покойников — всё, что мы собирали по ночам во флигеле, легло на стол следствия. Уже официально, с реестром и моей подписью. Тридцать один наряд с визой Скуратова заиграл теперь другими красками: на фоне двадцати вскрывшихся швов вопрос «куда уходили реагенты» перестал быть бухгалтерским. Прокурорские вцепились в эти серии, как клещи, — у них по реагентам, оказывается, давно висело своё, окружное, они только входа в тему ждали.

Скуратова арестовали в четверг, после обеда. Без грома: пришли двое, предъявили, вывели. Он шёл через двор с прямой спиной и нёс себя, как несут вазу, — и знаете, мне даже не было сладко. Ну, почти. Соврал: было. Но к сладости примешивалось другое, и Волохова это другое сформулировала за меня в тот же вечер:

— Взяли визу. Голова ушла в шов, а виза поехала в острог. И заметьте, как чисто: вся ночная история теперь официально объяснена — «преступная халатность и хищения проректора С.». Диверсии — объяснены. Твари — объяснены. Про садовника нашего — ни слова, ни в одном протоколе. Вам не кажется, Сокольцев, что кто-то очень аккуратно подметает?

Мне казалось. Мне это казалось с того дня, как я дал следствию показания про Верейского — полные, под запись, с росчерком, с пол-ладонью, со всем. Показания приняли. Записали. Поблагодарили. И — тишина. На прямой вопрос старший прокурорский ответил мне, глядя в стол: «По данному эпизоду материалы выделены в отдельное производство. Сведения о ходе — не подлежат». Имя Верейского из общего дела исчезло, как исчезает соль в воде: вроде было — и нет, и только привкус.

Я попробовал зайти с другого конца — через комиссию попечителей: как же, мол, так, ваш же коллега, инспектор с тридцатилетним стажем… Председатель, сухонький старичок с наградной колодкой во всю грудь, выслушал меня