* * *

На льду мы полностью отдаёмся праздничному безумию, я и Сандра превращаемся в детей, громко хохочем, дурачимся и бегаем от Марка, а точнее катаемся. Я при каждом удобном и неудобном случае стараюсь коснуться её, как мальчишка, переживающий первую влюблённость: то беру её за руки, то поднимаю как невесту, а бывает, и вовсе закидываю на плечо и уношу от Марка как конькобежец. После каждого такого раунда стараюсь урвать хоть и целомудренный, но всё же поцелуй в щеку.

– Осторожнее, акробат! – отзываюсь я, увидев, как Марк пытается проехать на одной ноге. Здесь, под цветными огнями и под новогоднюю музыку, лёд совсем не тот, что на арене. Никакой агрессии, борьбы за шайбу, ударов о борт – только смех и детский восторг, которым заражаются даже взрослые.

Я кружу вокруг Сандры, пока она смеётся, запрокидывая голову к небу; её густые шоколадные волосы красиво контрастируют с красной вязаной шапкой и длинным шарфом. Щёки покрылись лёгким румянцем, и мои глаза влюбляются в развернувшуюся картину. Сандра будто сошла с нарисованной винтажной открытки советского катка – такая красивая и милая девчонка, наблюдающая за падением снежных хлопьев своими большими мечтательными глазами.

Я засматриваюсь на неё, что не сразу замечаю, как она теряет равновесие. Подлетаю к ней и за секунду до падения подхватываю.

Сандра хихикает, а я… Я хочу её поцеловать. Её губы приоткрылись, глаза широко распахнулись, и несмотря на переизбыток морозного свежего воздуха – мне нечем дышать.

– Пап! Смотри, как я могу! – Марк разгоняется и резко тормозит прямо перед нами так, чтобы засыпать нас мелкими снежными искрами.

– Бандит! – смеюсь, запрокидывая голову к небу.

Я срываюсь с места и принимаюсь догонять Марка, который с визгом пытается убежать от меня. Сандра смеётся, и я снова отвлекаюсь на этот самый прекрасный в мире звук и не замечаю столкновения. На полном ходу кто-то врезается в меня, и мы оба летим на лёд – я успеваю сгруппироваться, а вот паренька лет двадцати сносит основательно.

– Chyort, izvini! – я тут же встаю и протягиваю ему руку. – Vsyo normal'no?

– Da, da, vsyo v poryadke, – он хватается за мою ладонь, поднимается, отряхивается. – Eto ya vinovat, ne smotrel, kuda edu… Prostite, pozhalujsta…

– Vsyo v poryadke, ya tozhe byl nevnimatelen, – отмахиваюсь.

Парень поднимает голову, всматривается в моё лицо и вдруг его глаза расширяются:

– Podozhdite… Vy… vy zhe Anton Sokolov? Zashchitnik «Toronto Maple Leafs»?!

Сандра и Марк, стоящие рядом, замирают, а я несмело расплываюсь в улыбке, продолжая разговор на русском.

– Ну… да, это я.

– Боже мой! – парень аж подпрыгивает. – Я же… я же смотрел с вами игры еще когда вы за «Торпедо» играли! А потом в «Кингз» и в «Рейнджерах»! А ваша последняя игра просто нечто, без вас Торонто бы точно пролетело в плей-офф.

– Фух, спасибо, – я немного нервно начинаю смеяться, как-то не ожидал, что и здесь найдутся поклонники моей игры. – Но думаю, Торонто неплохо бы и без меня справились, я просто оказался в нужном месте в нужное время.

– Не скромничайте! – возражает парень, а потом снова оживляется. – А можно? Можно автограф?

– Конечно!

Парень начинает лихорадочно бить себя по куртке в поисках ручки или бумаги.

– Чёрт, у меня написать нечем даже.

– У меня есть! – Сандра открывает свою маленькую сумку, перекинутую через плечо, и достаёт оттуда черный маркер.

Я удивлённо забираю маркер.

– Есть бумага или что-то другое?

– Куртка! Распишитесь прямо на куртке! – парень натягивает место на правой груди.

– Интересно! – усмехнувшись, я принимаюсь писать. – Как зовут?

– Дима!

– Отлично, Дима, сам играешь в хоккей?

– Да, играю и тренирую малышню.

– Так значит ты растишь будущих чемпионов и надежду русского хоккея?

– Надеюсь.

Я заканчиваю надпись на груди, написанную под наклоном; парень в восторге рассматривает куртку и произносит довольный:

– Никогда не буду стирать её!

Я протягиваю ему руку, чтобы попрощаться.

– А вы здесь с семьёй отдыхаете или решили в КХЛ обратно? – спрашивает он, бросив быстрый взгляд на Марка и Сандру. Я прослеживаю за тем, куда он смотрит, окидываю любящим взглядом девушку с сыном, которого она удерживает за плечи, и расплываюсь в самой искренней улыбке:

– С семьёй.

Глава 40. Принц получает и девушку, и признание толпы

Глава 40. Принц получает и девушку, и признание толпы

Сандра.

Я стою в роскошном двухкомнатном номере с видом на вечернюю Москву. Антон ушёл к Марку в комнату – поцеловать и убедиться, что сын уснул. Знаю, что он захочет близости, и, честно говоря, сама жду его прикосновений с нетерпением. Мне хочется быть для него особенной, поэтому я взяла с собой откровенный шёлковый пеньюар на бретелях. Чувствую себя немного неловко, потому что уже очень давно не наряжалась в таком ключе для кого-то. Но Соколов пробуждает во мне первобытные инстинкты – я хочу быть сексуальной, смелой, дерзкой с ним, особенно в постели. Во мне просыпается кошка-собственница, которая жаждет вцепиться в него когтями и пометить территорию.

Дверь бесшумно приоткрывается, и моё тело сводит лёгкой судорогой предвкушения.

Шаги Антона едва слышны, но я на клеточном уровне ощущаю его приближение. Чем меньше расстояние, тем сильнее зуд внизу живота – мне становится почти больно от дикого желания почувствовать Антона внутри себя.

– Привет… – хриплый тембр окутывает моё сознание, мгновенно вызывая туман перед глазами. Его горячие пальцы поддевают шёлковую бретель, но не снимают, а просто ведут вдоль, дразня кожу ласковыми прикосновениями.

– Марк спит? – дрожа, спрашиваю я, касаясь холодного стекла пальцами, чтобы удержаться на подкашивающихся ногах.

– Как младенец, у него переизбыток впечатлений, – всю фразу он шепчет мне в кожу, обжигая мокрыми поцелуями. – Сандра…

Как же мне нравится, как звучит моё имя на его губах. «Сандра». Для него я Сандра, не Саша или Саня. А Сандра – новая версия прежде запуганной и травмированной девушки.

– Да? – отзываюсь, не открывая глаз, полностью отдаваясь его исследующей ласке.

– Я весь день ждал, пока наконец-то смогу к тебе прикоснуться, – его руки опускаются мне на бёдра и начинают поднимать шёлк, пробираясь к кружевным трусикам из того же комплекта.

– А ты хорошо себя вёл? – выгибаюсь