Девочка уставилась на меня своими тёмными глазёнками, поморщилась, приготовилась было заплакать, но передумала. Ухватила меня пальчиком за прядь, выбившуюся из причёски, и потянула.

— Ну-ну, — я осторожно высвободила волосы. — Дерёшься уже.

Лукерья тихо засмеялась.

— Черты лица вроде как в отца пошли, — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о сказанном. Лучше не думать о Горчакове. Ну его! Ещё раз всмотрелась в маленькое личико и в этот раз не нашла в нём ни князя, ни Софьи. Просто младенец.

Я стояла, покачивая Таню, и думала, что где-то через месяц, или даже через два, придёт другой человек с документом от опеки и заберёт её.

Может, оно и к лучшему.

Вернула ребёнка кормилице.

— Пойду я, — вздохнув, я направилась к двери.

Лукерья, с девочкой на руках, снова опустилась на стул.

Я прошла в свой кабинет. На отцовском столе, поверх бумаг, лежал одинокий конверт. Почерк незнакомый. Вскрыла и пробежала глазами по строчкам. Писал Огнеслав Костович. Извинялся за долгое молчание — прихворнул крепко, слёг, только теперь пошёл на поправку. Просил меня не держать на него обиды и, коли будет моя на то воля, назначить встречу, где мне самой удобно.

Я перечитала записку ещё раз. Проект с автомобилем я уже мысленно убрала в дальний ящик, а он вдруг взял да и напомнил о себе.

Побарабанила пальцами по столешнице, затем обмакнула перо в чернильницу, и, подтянув к себе чистый лист бумаги, написала ответ.

* * *

Костович приехал на следующий день. Мотя проводила его ко мне в кабинет и пошла за чаем с баранками. Огнеслав Степанович в целом выглядел неплохо, разве что борода небрежнее и длиннее, чем в прошлый раз. Под мышкой он держал свёрнутые трубкой какие-то листы.

Мы поздоровались, и мужчина тут же перешёл к делу.

— Позвольте, — он вопросительно посмотрел на мой стол, и я молча кивнула. Он тут же развернул бумаги, положил на столешницу и прижал по углам моими книгами.

Я с любопытством склонилась над рисунками и удивлённо вскинула брови: поверх «Победы» теперь шли его пометки, сделанные карандашом. Где-то мои цифры были безжалостно перечёркнутыми, а где-то он написал свои. Рядом с обтекаемым боком набросал сечение.

— Садитесь, Александра Николаевна, — мужчина сам придвинул себе стул, будто в своей мастерской, а не в чужом доме. — Я ваши бумаги вот уже сколько дней не откладывал. И скажу сразу, чтоб вы не обольщались и не обижались. Проверил всё, до последней цифры, — помолчал немного. — Но как бы то ни было, построить её, как нарисовано, нельзя. Пока эдаких возможностей не существует.

Я ждала чего-то такого и просто понимающе кивнула, тем временем гость, постучав по нарисованному боку кузова, продолжил:

— Вот это тело, оно цельное, без углов. В дереве с обтяжкой я вам его, положим, сделаю, каретники гнутое умеют, и я кое-что могу. А в железе, как оно по-настоящему должно быть, — нет. Чтобы выбить такую форму из листа, надобен пресс силы непомерной и штамп ему под стать. Чтобы лист вышел ровный, без раковин, тонкий и крепкий разом, нужен прокат, какого у нас тоже пока нет. — Он отложил рисунок в сторону. — Это всё придёт, но лет через двадцать, тридцать, как знать. Ничто не стоит на месте, развивается… Можете посмеяться над стариком, но видится мне, что когда-нибудь построят заводы, поставят там станки, способные выдавить кузов в один ход, и тогда пойдут ваши машины сотнями. Но я до того не доживу…

Я смотрела на него и думала, как же далеко и масштабно мыслит этот человек. Гений, иначе и не сказать.

— Можно из дерева, — сложив руки перед собой, кивнула я. — Из вашего арборита.

— Можно, я размышлял над этим, — отозвался он медленно. — Арборит лёгок, держит форму, гнётся под паром. И мне лестно, что вы про него знаете, о нём нынче мало кто помнит.

Он поднялся, прошёлся туда-сюда, заложив руки за спину.

— Я вам, сударыня, одну вещь расскажу, а вы решайте, что с ней делать дальше, — голос его стал глуше. — Я ведь тоже однажды нарисовал прекрасное. Корабль больше дома, что рассекает воздух и идёт против ветра, везёт людей через всю страну, даже через океан! Всё посчитал, проверил многажды. И положил на это пятнадцать лет, и состояние, и чужие деньги в придачу, — криво усмехнулся. — А кончил вот так, — дёрнул плечом, между бровей пролегла скорбная складка. — С тяжбами, которым конца и края не видно. Вот изредка делаю моторишки на заказ… И потому хочу спросить вас, ответьте честно: вот вы построите свою машину. А дальше? Кто её у вас купит?

Я открыла рот и закрыла. Тот же вопрос мне бросили Фрезе и Яковлев, и я тогда отговорилась тем, что хочу быть первой…

— Никто, — выдавила я наконец.

— Ну уж так и никто, — прищурился Огнеслав Степанович, весело сверкнув глазами. — Богатый чудак для забавы купит. Но чтоб дело пошло и само себя кормило, машину должны покупать не по одной в год, — он постучал пальцем по столу. — Вот и думайте, графиня. Не про то, что красиво. А про то, у кого нынче нужда и кошелёк разом. Кто завтра, не торгуясь, отдаст кровные за самоходную силу.

Он ещё не договорил, а я уже была на ногах, меня будто кто-то толкнул, заставив вскочить.

— Грузовик, — выдохнула я, удивляясь себе, как же мне такое раньше в голову не пришло⁈ — Телега с мотором. Возить мешки, бочки, всё то, что нынче тащат лошадьми за двадцать вёрст. Тут не надобно красоты. Сила нужна и чтоб не ломалась.

Костович понимающе улыбался, в его голубых глазах плясало пламя исследователя-изобретателя.

— Дальше, — подтолкнул он.

— И не только возить, ещё и землю пахать, — меня понесло, картинки сами вставали перед глазами. — Поставить мотор на колёса да приладить плуг — он за день подымет столько, сколько десяток мужиков с сохой за неделю! Хозяину прибыток в первую же жатву. Такую машину в любом большом имении возьмут, не раздумывая.

— Возьмут, да не сразу и не всякий. — Костович поднял ладонь, осаживая мой запал. — И потом, не мы первые до этого дошли, Александра Николаевна. Самоходные машины на поле уж полвека выводят, только паровые.