я, Матрёна Ильинична, — жалобно отозвался молодой голос. — Он сам по лавке покатился.

— Сам у неё покатился. Ухваты у нас теперь живые, с ножками.

Новая помощница Прасковьи, Настасья, была чересчур робка и неповоротлива, но кухарка жалела девушку и на многие огрехи закрывала глаза. Вторая новенькая, Варя, служанка по дому, была пошустрее и нравилась Моте куда больше Насти своей аккуратностью.

Закончив с завтраком, прошла к себе в кабинет и не успела устроиться за столом, как в дверь постучали.

— Сашенька, господа Громовы прибыли. Оба, — оповестила Мотя, заглянув в кабинет.

— Проси, — кивнула я. — И чай, пожалуйста, с ватрушками.

— Уже бегу, — улыбнулась няня и скрылась за дверью.

Илья Петрович вошёл в кабинет, тяжело опираясь на трость. Следом за ним шагнул Пётр Ильич, как всегда сосредоточенный, в идеально сидящем сюртуке.

— Сашенька, наконец-то мне позволили надолго покинуть дом, — проворчал Илья Петрович, и я, выйдя из-за стола, подала ему обе руки.

Старик выглядел хорошо. Было заметно, что Анна Васильевна следит за мужем весьма тщательно. Я иногда навещала его, и всякий раз рядом с ним была его хрупкая супруга, которая, в свою очередь, тоже будто воспряла духом в заботах о дорогом ей человеке; её собственная хворь отступила.

— Вот, сразу к тебе явился, глянуть, как ты тут обустроилась. Вижу, ремонт почти завершили, дом стал светлее, и даже дышится теперь как-то иначе. — Он хитро прищурился. — И подарок Петра, гляжу, пришёлся к месту?

Громов-младший едва заметно насупился, но промолчал.

— Рояль прекрасен, — ответила я, улыбаясь. — Не стойте, садитесь. Мне есть что вам рассказать, — добавила я, устраиваясь не за рабочим столом, а на софе.

Вскоре Мотя принесла угощение и плед для Ильи Петровича.

— Матрёна Ильинична, я не больной, — возмутился было старый адвокат, но няня, подбоченясь, решительно возразила:

— Пожалуюсь Анне Васильевне, и тогда она вас не скоро куда-либо отпустит.

— И с чего вы взяли, что я её боюсь? — проворчал Громов, впрочем, накрывая колени принесённым покрывалом.

Пётр устроился в кресле напротив меня, и я тут же спросила:

— Я всё думаю, как бы мне потянуть время до совершеннолетия и попытаться оставить Таню себе? Я ведь ей троюродная сестра, в целом не седьмая вода на киселе.

— Позвольте объяснить одну вещь, — Пётр посмотрел мне в глаза, — чтобы после не осталось горечи. Аполлинарий Гаврилович приходится Татьяне Алексеевне роднёй по отцовской линии и стоит в поколении старших. Для малолетней он дядя, пусть и троюродный. Вдобавок совершеннолетний, служащий, глава семейства. Вы же ей троюродная сестра, по боковой линии и в младшем поколении. К тому же сами ещё не достигли полного возраста. Для опеки выбор очевиден.

— То есть взрослый бедный дядя лучше молодой богатой сестры? — вздохнула я.

— Для закона — да, — отозвался Пётр. — Особенно если дядя доброго поведения. Но давайте не будем нагнетать. По своим каналам я навёл справки: человек он неплохой, добрый семьянин. И, вероятно, Таня окажется в надёжных руках.

Я вздохнула, но промолчала. Всё во мне противилось грядущему. Я не хотела отдавать ребёнка непонятно кому.

— И что там у тебя за интересные новости, Сашенька? — сменил тему Громов-старший.

Я, вздохнув и отогнав мысли о Мещерине, поднялась, прошла к столу. Взяв эскизы, отдала их Илье Петровичу.

— Сначала я хотела сделать автомобиль, — начала я. — Красивый, лёгкий, быстрый. Но Огнеслав Степанович Костович быстро спустил меня с небес на землю.

— Костович? Автомобиль? — переспросил Илья Петрович. — Сашенька, умеешь ты удивлять! — Качая головой, он всмотрелся в чертежи. — Это же тот безумец, что разорился на своей сумасбродной затее покорить небо?

— Огнеслав Степанович не безумец, он гений, — тут же вступилась я. — И он ещё поднимет в облака свой дирижабль. Так что не смейтесь.

Илья Петрович мигом посерьёзнел, улыбка исчезла с его лица.

— Раз уж ты говоришь об этом столь уверенно, склонен думать, что замыслы его — не бредни сумасбродного изобретателя. Давно убедился, что ты, Сашенька, прозорлива не по годам.

— Спасибо, Илья Петрович, — благодарно кивнула я. — В общем, Костович объяснил, что успех будет иметь не игрушка для богатых, а самоходный хозяйственный тягач. Возить бочки, мешки, лес, кирпич. А ежели приладить плуг — то и пахать. Поставить ременной привод — гонять молотилку или насос. Это будет не забава, а настоящая рабочая сила.

Илья Петрович вынул из кармана очки, водрузил их на нос и снова склонился над листами.

— Железная лошадь, говоришь? Не устаёт, не ест и не спит?

— Не совсем. Пища ей всё же нужна, и это керосин, — ответила я.

Пётр Ильич взял у отца наброски, просмотрел их внимательно, задержавшись на том листе, где я нарисовала мотор в разрезе.

— То есть Костович согласен ввязаться в этот твой проект? — уточнил он.

— Да. У него есть нужный мне мотор. Тот, что предназначался для дирижабля.

Илья Петрович присвистнул.

— Вы что же, хотите поставить не полуживой моторишко Яковлева на тележку, а сразу большую машину?

— Да. Мы хотим построить то, что принесёт пользу людям.

— И то, за что заплатят. И заплатят хорошо, — весело хмыкнул старый поверенный.

— Куда же без этого, — лукаво улыбнулась я. — Я видела чертежи мотора, и он впечатляет! Восемь цилиндров, водяное охлаждение. Даже на рисунках чувствуется его мощь.

— И сколько же весит эта силища? — прищурился Илья Петрович.

— Полсотни пудов с лишком.

— Однако ж, — крякнул Громов-старший, откладывая очки. — Тебя послушать, так ты и в железе разбираешься не хуже, чем в кирпиче.

— По верхам, — честно призналась я. — Оттого мне и нужен Костович. Я знаю, что должно получиться. А как выточить — знает он.

Пётр Ильич вернул мне эскизы и заговорил спокойно, так, как обычно выступал в суде:

— Вам понадобятся договоры. Права на двигатель, если Костович вносит его в дело. Права на раму, общую компоновку, возможную привилегию. И финансирование должно пойти отдельно. Не мешайте этот проект с архитектурным бюро.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что, если машина провалится, она не должна утянуть за собой твоё бюро, — вместо сына пояснил отец. — А если бюро попадёт под взыскание, оно не должно задеть мастерскую с