Антонович, — начал Иван Павлович, — предварительно я могу сказать следующее. По всем признакам — у вас язва желудка. Возможно, осложнённая. Те боли, которые вы описываете, их характер, время появления, связь с едой — всё это указывает на язвенную болезнь. Но я не могу быть уверен на сто процентов, пока не увижу анализы.

— Анализы? — Рыбаков поморщился. — Вы же знаете, я не люблю больницы.

— Знаю, — твёрдо сказал Петров. — Но без анализов я не могу назначить правильное лечение. Мне нужно знать кислотность желудочного сока, нужно проверить, нет ли, извините за такие подробности, крови в кале, нужно исключить опухолевый процесс.

Рыбаков тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла.

— Иван Павлович, я старый человек. Я видел много смертей. И я не боюсь умереть. Но я боюсь бессмысленной борьбы. Если это что-то серьёзное — я хочу знать правду и не тратить время на то, что не поможет.

— Я понимаю, — сказал Иван Павлович. — Поэтому и настаиваю на анализах. Если это язва — мы её вылечим. Если опухоль — будем решать, что делать. Но без диагностики, Антон Антонович, я как слепой котёнок. Вы же не хотите, чтобы я ошибся?

Рыбаков помолчал, потом усмехнулся.

— Хитрый вы, Иван Павлович. Умеете убеждать.

— Это не убеждение, — серьёзно ответил Петров. — Это обязанность врача. Я не могу рисковать вашей жизнью.

— Ладно, черт с вами, — сдался Рыбаков. — Уговорили. Уж кого, если не вас слушать? О вас газеты пишут! Завтра поеду в лабораторию, сдам всё, что скажете. Но с одним условием.

— С каким?

— Вы сами будете смотреть результаты. Я не доверяю никому, кроме вас.

— Обещаю, — кивнул Петров. — Я сам.

Он взял лист бумаги, лежащий на столике, и быстро написал несколько строк.

— Вот список того, что нужно сдать: общий анализ крови, анализ желудочного сока, кал на скрытую кровь. Всё это можно сделать в лаборатории при Первой Градской. Я позвоню, предупрежу.

— Хорошо, — Рыбаков взял бумагу, сложил и убрал в карман домашнего сюртука.

— А пока, — Петров открыл свой саквояж и достал несколько пузырьков с порошками и настойками, — вот что я прописываю вам на первое время. Это обволакивающие средства, они уменьшают боль. Вот это — для снижения кислотности. Принимать строго по расписанию, которое я напишу. И диета. Я напишу вам список того, что можно есть, а что нельзя.

Рыбаков слушал, кивал, но было видно, что он относится ко всему этому с лёгкой иронией — как к ритуалу, который нужно выполнить, чтобы от него отстали.

— Антон Антонович, — сказал Петров, перехватив его взгляд, — я понимаю, что вам кажется, будто всё это бесполезно. Но я прошу вас: доверьтесь мне. Хотя бы на неделю. Выпейте лекарства, посидите на диете. Через неделю я приеду с результатами анализов и скажу, что делать дальше.

— А если мне станет хуже? — спросил Рыбаков.

— Если станет хуже — звоните мне в любое время дня и ночи. Я приеду.

Рыбаков посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли благодарность.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Честное слово, попробую.

Петров поднялся, застегнул саквояж.

— Тогда до встречи через неделю, Антон Антонович. Берегите себя.

— Спасибо, Иван Павлович, — сказал Рыбаков, пожимая ему руку. — Спасибо, что приехали.

— Не за что, — ответил Петров. — Это моя работа.

* * *

Иван Павлович вернулся в Москву уже глубокой ночью. Машина, которую выделил Семашко, мягко катилась по пустынным, мокрым от вечерней оттепели улицам. Город спал, только редкие фонари бросали жёлтые круги на тротуары, и где-то вдалеке, за домами, светились окна паровозного депо — круглосуточная работа, которая не останавливалась ни на минуту.

Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице. В квартире было тихо, пахло молоком и чем-то сладким — Анна Львовна, видно, напекла блинов к его приезду, но они уже остыли, стояли на кухне под чистой салфеткой. На столе лежала записка, вырванная из тетрадки:

«Ваня, я с Лилией. Всё хорошо. Ужин на столе. Блины с мёдом. Люблю тебя. Анна».

Он улыбнулся, положил записку в карман. Прошёл в комнату, где стояла колыбель. Анна Львовна спала, укрывшись одеялом, а в колыбели, подвешенной к потолку, лежала Лилия. Она дышала ровно, тихо, и в тусклом свете ночника её личико казалось ещё более беззащитным, ещё более хрупким.

Иван Павлович осторожно подошёл, наклонился. Девочка спала, её пухлые щёчки были румяными, губки приоткрыты. Он всмотрелся в её лицо, в её глаза — закрытые сейчас, но он знал, что под веками скрывается тайна. Голубой и зелёный. Как у того мальчика. Как у убитого подростка.

Вновь вспомнился тот проклятый протокол, который принес Валдис.

— Это ничего не значит, — прошептал он, словно пытаясь убедить самого себя. — Просто совпадение. Не больше.

Он постоял ещё немного, потом тихо вышел из комнаты, разделся, лёг на диван в гостиной, чтобы не разбудить Анну своим поздним возвращением. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед ним стояли глаза Лилии. И глаза того мальчика из протокола.

Глава 3

Утро. За окном занимался серый, пасмурный рассвет, и по стеклу стучал мелкий весенний дождь. Иван Павлович уже не спал — лежал на диване, глядя в потолок и думая о том, что сегодня ему предстоит сделать. Сначала ехать в морг с Валдисом. Потом заехать в лабораторию, договориться об анализах для Рыбакова. И ещё отпроситься у Семашко на несколько часов. Впрочем, Николай Александрович обещал на сегодня выходной. Тем лучше.

Иван Павлович встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Через несколько минут из спальни вышла Анна Львовна, сонная, укутанная в тёплый халат, с растрёпанными волосами.

— Ты вернулся, — сказала она, подходя к нему и прижимаясь плечом. — Я не слышала, как ты вошёл.

— Поздно было, — он поцеловал её в макушку. — Не хотел будить.

— Как съездил? — она села за стол, глядя на него с тревогой. — Всё в порядке?

— Да, — ответил он. — У Рыбакова, скорее всего, язва. Направил на анализы. Через неделю будет ясно.

Она кивнула, но в её глазах мелькнула тень тревоги. Она знала мужа слишком хорошо, чтобы не заметить, что он что-то скрывает.