ликования, как маленького ребенка, который наконец нашел в супермаркете маму, или недавнюю вдову, которая открыла для себя йогу.

Как-то утром в офисном кафе, взяв с собой по пути в кабинет отвратительный водянистый кофе, я вдруг ощутила сильнейшее сердцебиение, у меня слегка закружилась голова, и я стала озираться вокруг, ища, к чему бы прислониться. Рядом со мной стояла Рита, и, боясь рухнуть на пол прямо посреди кафе, я ухватилась за нее. Рита была графическим дизайнером из одноименного отдела, полтора года мы с ней периодически пересекались в офисе. Она любила русскую литературу, как выяснилось в один прекрасный день, когда по неизвестной причине мы сели в столовой друг напротив друга, каждая с книгой (у меня – «Незнакомцы в поезде», у нее – «Игрок») и с обедом в контейнере (у меня – салат из макарон, тунца и яйца вкрутую; у нее – салат из макарон, тунца и яйца вкрутую). Мы сидели за длинным общим столом в окружении коллег, которые и в обеденный перерыв продолжали обсуждать рабочие дела.

Я мало знала Риту, она обычно не привлекала к себе внимания: как правило, она молчала, и окружающие даже не сразу замечали ее, как и в тот раз в кафе. До того мы с ней несколько раз разговаривали, и на нервно-напряженном офисном фоне беседы эти можно было назвать приятными. Но одна встреча в офисной столовой была важнее всех других: мы поняли, что обе берем с собой книгу, чтоб заслониться ею, как щитом, чтоб никто не уселся рядом и не принялся трещать о новых кампаниях и презентациях. Каждая из нас думала, что она такая одна, и каждой оказалось приятно ошибиться.

И по сей день я не знаю, почему на Ритин вопрос «Мариса, у тебя все в порядке?» я ответила «Нет», но я этому рада. Может, потому что, заслышав на общей встрече какую-нибудь глупость, Рита вздыхала, будто викторианская дама, и явно не стеснялась демонстрировать коллегам, что находится здесь не по собственному желанию, а вынужденно. А может, потому что после презентации об успехах и провалах компании в прошлом году мы обе обнаружили, что не выносим тона Майки, коммерческого директора: ее манера заставляла нас обеих чувствовать себя горничными пятизвездочного отеля в развивающейся стране. С того дня в столовой мы каждое утро приветствовали друг друга с искренней, а не протокольной улыбкой и время от времени отпускали на встречах язвительные саркастические комментарии, которые, очевидно, предназначали друг другу, как влюбленная пара, которая из предосторожности не может открыться окружающим. Так вот, тот наш с Ритой разговор был одним из редких случаев, когда я сказала кому-то в офисе правду. Мы сидели в просторном кафе, наш кофе остывал в картонных стаканчиках, и я рассказала ей обо всем, что переживала в последние месяцы.

– Мариса, ты же понимаешь, что это тревожное расстройство?

Я помотала головой. Я этого не понимала. Я думала, что тревожное расстройство – это набор вполне конкретных симптомов (потливость, учащенное сердцебиение, нехватка воздуха), а не когда по утрам, заслышав будильник, ты принимаешься рыдать, да еще и нарекаешь это ощущение именем парня, который в школе обозвал тебя «недавайкой».

– Тебе нужно к врачу, иначе могут быть серьезные последствия. Рабочая страховка это покрывает, сходи проверься.

Почему-то я ее послушалась. Сходила к терапевту, пожилому мужчине, который измерил мне давление и спросил, пришлось ли мне в детстве пережить сексуальное насилие. Я рассказала ему о стрессе, в который меня ввергает необходимость ходить на работу, и тогда он впервые выписал мне транквилизатор и порекомендовал обратиться к психотерапевту.

Но ни он, ни психотерапевт, к которому я впоследствии обратилась, не смогли понять одной вещи: причиной стресса была не моя работа как таковая, а, как я, собственно, и сказала, необходимость ходить на работу. Восемь часов в день с понедельника по пятницу посвящать странному, не приносящему удовлетворения занятию в окружении людей, с которыми приходится вести скучные бессмысленные беседы, полные всевозможных нелепых общих мест: ипотека, парковочные места, слова, которых не выговаривают их дети, последний сериал, который они посмотрели на «Нетфликсе». Дарить все это время другим вместо того, чтобы у себя дома читать, или рисовать, или просто валяться полураздетой и разглядывать трещины на потолке. Мне была невыносима сама мысль о том, что я обречена вечно, изо дня в день участвовать в нелепом офисном спектакле, чтобы заработать себе на еду, книгу или выходные на море. Каждое утро, заслышав будильник, я впадала в отчаяние, потому что такая жизнь казалась мне дурно написанной трагедией, пустой и нудной, бесталанной, а главное – бессодержательной, и по пути на работу мне хотелось хватать за грудки каждого встречного и спрашивать: а ты-то почему не в отчаянии? В чем их секрет, как они держатся, почему не рыдают от звука будильника? Таким образом, еще до того, как пойти к терапевту и к психотерапевту, я уже знала, в чем заключается моя проблема, а еще знала, что, если только я не выиграю в лотерею или не отрежу себе руку, чтоб до конца жизни получать пособие от государства, никакого лечения не существует. А раз уж спасения мне не было, максимум, на что я могла рассчитывать, – это пройти свой путь без рыданий в душе. Я бросила психотерапию, но от транквилизаторов и противотревожных отказываться не стала: до сих пор время от времени захожу к тому же терапевту, и он без лишних вопросов выдает мне рецепт, потому что я сказала, что да, в детстве я столкнулась с сексуальным насилием.

Босх – самое близкое к терапии, что есть сейчас в моей жизни. Помещение, в котором хранятся его работы, само по себе является театральным действом: ты спускаешься на нижний этаж, попадаешь в царство сумрака, шагаешь по слабо освещенным залам, пока наконец перед тобой не предстанет Босх во всем его великолепии. Жемчужина коллекции, триптих «Сад земных наслаждений», три холста, каждый больше двух метров в высоту, каждый манит, приглашая обнаружить детали, которых ты раньше никогда не замечал. Удивительно: Босх жил странной одинокой жизнью и никогда не выезжал из окрестностей Хертогенбоса, голландского города, где родился. Подходя к триптиху, я всякий раз думаю о том, как причудлив и жуток был его внутренний мир, раз из-за него он не замечал ничего снаружи и ни с кем не был близок. Вновь и вновь я стою перед картиной – потрясенная, с мурашками от кондиционера.

«Сад земных наслаждений» – это три вселенных в одной. Первая представляет собой райский сад