— Спасибо, — сказал Матвей глухо. — Я отключу рацию на время.

Он щёлкнул тумблером — в эфире повисла тишина.

Матвей развернулся и пошёл к яме.

Глава 18

Петрович смотрел вслед парню.

Матвей отошёл от него, с каждым шагом приближаясь к месту сожжения Жоры. Он шёл медленно, будто ноги налились свинцом. Подошёл к краю, замер. Стоял неподвижно, глядя вниз, в чёрный провал.

Потом начал говорить.

Петрович не слышал слов — рация была отключена. Но он видел, как двигаются плечи Матвея под слоями костюма, как он слегка разводит руками — жесты были спокойными, почти мирными. Будто рассказывал кому-то, как прошла вылазка, что нашли в магазине, как возвращались.

Петрович отвернулся, не желая подглядывать. Посмотрел на руины, на серое небо, на дозиметр. Всё чисто. Тишина.

Краем глаза он всё равно видел. Надо смотреть. Страховать.

Матвей вдруг опустился на колени. Резко, будто ноги подкосились. Руки его дёрнулись, заходили быстрее — Петрович уловил резкие, отрывистые жесты. Спор? Мольба? Объяснение? Он не знал. Но что-то там происходило. Что-то, что выворачивало парня наизнанку.

Петрович сжал обрез крепче. Не от угрозы — от бессилия. Нечем помочь. Не влезешь. Там своё, личное, ему нельзя вмешиваться.

Потом жесты стали медленнее. Матвей замер, опустив руки на колени. Наклонил голову, будто слушал. Долго сидел так, не шевелясь. Казалось, он превратился в часть этого мёртвого пейзажа — ещё одна фигура из пепла и тишины.

Пепел покрывал его. Поникшую голову. Плечи. Порыв ветра смёл нанесённое, и Матвей качнулся. Затем он протянул руку, наклонился к яме, что-то подхватил. Распрямился и разжал пальцы.

Из них посыпалась земля и пепел. Тот, что падал с небес, и тот, что остался от Жоры.

Петрович смотрел на него и понимал, с кем он разговаривал. Спорил, просил прощения, оправдывался — и получил ответ. Какой — неизвестно, но получил.

Петрович не торопил. Он стоял в тени полуразрушенной стены, прислонившись плечом к холодному кирпичу, и смотрел, как фигура Матвея замерла на краю ямы. В наушниках было тихо — ни дыхания, ни слов. Только далёкий вой ветра да шорох пепла, оседающего на визоры.

«Вот так оно и бывает, — думал Петрович, не сводя глаз с парня. — Спасаешь человека от верной смерти. Сближаешься с ним. Обретаешь друга. Он спасает тебя. А потом ты убиваешь друга, чтобы он не утянул тебя следом. Живёшь дальше. Таскаешь эту тяжесть в груди, как мешок с пеплом. А потом всё равно возвращаешься к яме. Не за телом — за прощением и прощанием. Или просто чтобы постоять рядом с тем, что от него осталось».

Матвей поднялся. Медленно, тяжело. Отряхнул колени, развернулся и пошёл обратно. Походка стала другой — не той, с которой он подходил к яме. Спокойнее.

Щёлкнул тумблер рации.

— Я всё. Идём домой? — его голос звучал ровно.

Петрович посмотрел на него. Глаза парня за стеклом рассмотреть ему не удалось.

— Идём, — кивнул старик и, кряхтя, подхватил свой рюкзак и баллоны.

Они пошли.

В эфире было тихо. Но Петровичу казалось, что теперь они идут не вдвоём.

Петрович свернул во дворы, прижимаясь к тротуарам, туда, где пепел лежал плотнее и шаги тонули в нём без следа. Через час из серой мглы начали проступать знакомые очертания — их улица, их дом, их убежище.

Родной подвал встретил их знакомой грудой обломков у входа, приметами, которые знал каждый его обитатель, выходивший наружу: кривой фонарный столб, груда битого кирпича, ржавый остов машины.

Петрович остановился у двери, снял с пояса молоток. Три удара.

Пауза.

Ещё три.

За дверью послышалось движение — скрип тросиков, которые Семён дёргал, смахивая пепел с линз перископа. Матвей представил, как тот сейчас прильнул к окуляру, вглядывается в их силуэты, пытаясь разглядеть сквозь мутное стекло — свои или чужие.

Матвей раздвинул руки в стороны и медленно повернулся вокруг себя.

Пароль. Прошла секунда. Другая.

Лязг засовов. Тяжёлый, привычный, родной звук. Дверь открылась.

В проёме стоял Семён. Обрез на изготовку, лицо бледное, осунувшееся — видно, не спал всё время, пока их не было. Но в глазах — облегчение. Глубокое, почти болезненное облегчение.

Он молча кивнул, приглашая войти. Они вошли.

Дверь закрылась. Засовы лязгнули один за другим. Мир снаружи остался там, за свинцом, железом и бетоном.

— В кабинку, отмываться, — только и сказал Семён.

Процедура дезактивации была привычной до автоматизма. Один, второй. Скинуть костюмы, оставить их в «жёлтой» — Семён потом подберёт, проверит, уберёт. Матвей стащил с себя тяжёлый, пропитанный потом и страхом комбинезон, повесил на крюк. Пальцы дрожали от усталости, но он справился.

Они с Петровичем вышли в коридор. И тут из темноты вылетела Ирка. Она вцепилась в Петровича, обхватив его за ноги, прижалась щекой к колену. Молча. Беззвучно. Только плечи её вздрагивали.

Петрович замер. Сверху вниз смотрел на эту маленькую фигурку, вцепившуюся в него мёртвой хваткой. Потом аккуратно, стараясь не напугать, погладил по голове.

— Ну-ка, шмакодявка, — сказал он ворчливо, но голос предательски дрогнул. — Бегом в гостиную. Ишь чего удумала — на холодном полу сидеть.

Ирка подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами и улыбнулась. Потом перевела взгляд на Матвея — и улыбнулась ещё шире.

Матвей кивнул ей. Всё хорошо. Вернулись. Как я и обещал.

Ирка разжала руки и убежала в гостиную, шлёпая босыми ногами по бетону.

Из-за угла выглянула Вера Павловна. За её плечом маячил Валера — взлохмаченный, с вечной своей озабоченностью на лице.

Петрович посмотрел на жену. Устало, но с тем особым выражением, которое появлялось у него только когда он возвращался.

— Есть добыча, — коротко сказал он.

Вера Павловна ничего не ответила. Только кивнула и пропустила их в комнату.

Они вошли.

Гостиная встречала их теплом печки, запахом травяного чая и тихим уютом, который здесь, в подвале, казался почти нереальным после всего, что они видели снаружи. Ирка уже сидела на своём месте, болтая ногами.

Перед Верой Павловной лежала россыпь светодиодных лент. Она рассматривала их с таким благоговением, будто это были не куски пластика с крошечными диодами, а священные артефакты, реликвии из прошлого мира. Пальцы её, въевшиеся запахом дезинфекции, осторожно касались лент, гладили, переворачивали.

Валера сидел рядом и уже через минуту не выдержал. С хмурым видом он пододвинул к себе одну ленту, достал мультиметр — стрелочный, старый, потрёпанный, но всё ещё работающий —