ему половину лица, превращая в одержимого демоном. — Вставай, иначе мы доставим тебя в Сент-Эмерод по част… Слова оборвались, точно лопнула струна, когда мужчина внезапно замер, будто поражённый невидимым разрядом, а затем схватился за грудь, роняя из ослабевших рук оружие. Пальцы сжались в отчаянном усилии, пока он судорожно глотал воздух, но с побелевших губ сорвалось лишь тонкое, предсмертное сипение. Вены на могучей шее вздулись толстыми канатами, и это было заметно даже за высоким воротом шарфа и плотной курткой. Будь на нём меньше слоёв одежды, Нигма уверена, что услышала бы неестественно учащённое биение его сердца, отсчитывающее последние секунды жизни. — Какую-то часть тебя он заберёт себе, — пронеслась в голове мысль, пропитанная горечью и тоской. Собрав последние силы, она отпихнула от себя окровавленный штык, поднимаясь на дрожащие от слабости ноги. В голове всё кружилось, как в водовороте, и Нигма раздражённо отмахнулась, стараясь прогнать наваждение. Найдя взглядом Анку, свою спасительницу, благодарно кивнула ей, посылая безмолвное «спасибо». Та, словно эхо, вернула кивок, прежде чем сражение вновь разлучило их, разбросав, как шахматные фигуры по доске. Сжав зубы, Нигма вновь бежала, атакуя и уворачиваясь от смертоносных ударов, чувствуя, как ноги предательски подкашиваются от усталости, а в затылке пульсирует острая боль от полученного удара, точно вбили гвоздь. Подняв руку, она нащупала на затылке мокрое и противно тёплое — где-то уже застывшее. Ей хотелось швыряться тьмой, извергать хаос, не глядя на последствия, но велик был риск задеть своих. Среди тел противников Нигма искала знакомые лица, цеплялась глазами за серые пятна формы Хаоситов, тех, с кем совсем недавно делила хлеб и кров. С развороченными грудными клетками, простреленными головами, безжизненно уставившимися в равнодушное небо взглядами, словно вопрошая: «За что?». Их лица походили на восковые маски, безжизненные и бесстрастные. Среди прочих изуродованных тел Нигма с ужасом заметила Тиберия, того самого бородача, что когда-то клялся защищать её до самой смерти — от её же друзей, от врагов и от самого себя. В сердце разлилась кипящим маслом одна лишь нестерпимая боль, сжигающая изнутри, не оставляя ничего, кроме пепла. — Ненавижу, — прохрипела Нигма, не в силах сдержать подступающие слёзы отчаяния. — Ненавижу эту войну, эту жестокость, эту бессмысленную смерть. Мимо с оглушительным свистом пронёсся снаряд, взметнув в воздух огромный столб земли, разбрасывая вокруг комья, как бомбы, обрушивающие на неё всю ярость мироздания. Следом полетели осколки камней, шрапнель, куски развороченных деревьев — словно копья, готовые пронзить тело. Нигма, повинуясь инстинкту, укрылась за разрушенной стеной и заставила себя бежать, уносить ноги от надвигающейся смерти. Воздух в лёгких с каждым мгновением раскалялся всё сильнее, жар обжигал, будто она дышала огнём; казалось, в следующий миг она не сможет вдохнуть, задохнётся от боли, отчаяния, бессилия. Сколько же ещё воинов Орден прислал сюда, на эту проклятую землю, чтобы Оникс стал могилой для сильнейших Ифритов, чтобы утопить их в крови? Стоила ли эта победа таких жертв? Призыв тварей, сотканных из самого хаоса, уже не казался ей такой уж плохой идеей — ведь он мог положить конец бойне, — но Иварт, словно чего-то опасаясь, не торопился использовать скверну. Это должно было радовать? Всё не так плохо, как казалось? О, Создатели, она не знала, живы ли ещё её соратники, целы ли друзья, она не знала… Нигма больше всего на свете хотела, чтобы всё это закончилось. Прямо сейчас. В сию же минуту. Чтобы она могла выдохнуть и увидеть солнце. Мироздание, будто насмехаясь над её желанием, не изменило себе и здесь, и Нигма, уставшая от борьбы, совершенно не удивилась — у неё просто не было сил, — когда оказалась прямо перед Ивартом, словно неведомая сила притянула её к нему. Нить между ними, как натянутая струна, уплотнилась, зазвенела зовом тьмы, зовом хаоса, зовом судьбы. Иварт, оттолкнув от себя ногой очередного убитого врага, словно избавляясь от ненужного хлама, поднял голову, безошибочно находя её взглядом в этом хаосе. И то, что по определению призвано быть противоположностями — когда-то свет и тьма, когда-то добро и зло, — переплелось в один крепкий, неразрывный узел, притягивая их друг к другу шагами навстречу. «Ты перемешал наши сущности». Тьма, точно ненасытное море, затопила всё вокруг огненным маревом, заставляя мир плясать в безумном танце, стирая границы реальности, превращая всё в сплошной хаос. Не ослепляя — выжигая всё на своём пути, оставляя после себя лишь пепел и руины, безмолвие и вечную тьму.

Она дышала глубоко, шумно, с трудом проталкивая воздух в измученную глотку, отчаянно пытаясь урвать хоть немного ночной прохлады, но в лёгкие проникала лишь едкая гарь, разъедающая изнутри, а на языке оставался горький привкус пепла — напоминание о сожжённых мостах и разрушенных надеждах. Не стоило закрывать глаза: за сомкнутыми веками таились худшие кошмары, но веки жгло, как раскалённым железом, а голова кружилась в безумном танце, унося прочь от реальности. Нигме казалось, она так и не смогла вернуться с того побоища, которым стал её дом, — место, которое она когда-то считала раем; словно призрак, навеки застрявший между мирами. Сто двадцать два года назад. Она всё ещё там, лежала поломанной куклой среди таких же мёртвых тел, забытая игрушка в руках жестокого ребёнка. Убитых ею — её собственной волей, подпитываемой злостью, ненавистью и жаждой мести, что давно превратили её в монстра. Не нужно было и закрывать глаза, чтобы вновь перенестись туда, к изломанному дому, где ветер зловеще выл в разбитых окнах, а вокруг, как разбросанные игрушки, рассыпались трупы противников с неестественно вывернутыми конечностями, застывшими в предсмертной гримасе, — словно они просто прилегли отдохнуть, устав от вечной борьбы. Но Нигма знала: с выжженными насквозь глазами, полными ужаса, уже не подняться, уже не увидеть света. Снова накатывала тошнота, как цунами, грозясь поглотить целиком, и она наклонилась, опираясь ладонями в дрожащие колени, пытаясь удержать равновесие, не упасть в эту бездну отчаяния. Рвать было уже нечем — только собственными внутренностями, выплёскивая наружу всю боль и тоску, но и этого было мало, чтобы очиститься, смыть с себя кровь и грехи. Кожу сдерёшь — но сути не изменишь, ты всегда будешь тем, кто ты есть. Монстр. Монстр. Монстр, — эхом разносилось в голове, преследуя её, словно проклятие, навеки приклеившееся к имени. Слёзы, как жемчужины, катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, и беззвучно капали в непроглядную темноту, растворяясь в бездне. Она смыла с себя следы чужой крови, насколько позволяли обстоятельства, но ощущение налипшего, въевшегося в кожу слоя — этой липкой, мерзкой субстанции, напоминающей о