С момента похищения отменным аппетитом похвастаться не получалось, но запах яблок и свежеиспечённого теста, точно по волшебству, пробудил давно забытый голод. — Такой опыт элем не запьёшь, — шутливо парирует она. И то верно. Ребёнком она по одному запаху могла угадать, будут ли к обеду ватрушки с сахарной пудрой или пирог с вишнёвым вареньем. Мысль колкая, ранящая прямо в сердце, как заноза. Иветт не уверена, сможет ли когда-нибудь вспоминать о доме во внешнем мире, о прошлом, без грусти, без тоски, без сожаления. — Ты мне совершенно не нравишься, — бормочет Нигма, прикладывая к её щекам нежные бледно-розовые лепестки, стараясь исправить то, что натворила судьба. По её мнению, те должны придать лицу здоровый румянец и сгладить болезненную бледность, о которой судачат в поместье. — Я думала, мы уже прошли эту стадию, — неловко шутит Иветт. Нигма удивлённо поднимает брови, в глазах мелькает искра веселья. — Это ты на мне отрабатываешь навыки флирта? — На него такое не действует, — пожимает плечом Ив, украдкой взглянув в зеркало. Хочется скривиться от собственной измождённости, усталости, потухшего взгляда, от которого не осталось и следа. Иветт опускает веки, задергивая занавес, и в сознание вторгаются отпечатавшиеся на обратной стороне век воспоминания: его светло-карие глаза, искрящиеся в солнечных лучах, взъерошенные ветром волосы, непокорно спадающие на лоб, делая его похожим на юного бога. Рваное дыхание на распахнутых губах, прежде чем и его не стало слышно: Кьеран, запечатывая их судьбу, накрыл её выдох своим — нежным, трепетным, в тот самый миг, когда их сердца, казалось, слились воедино, забившись в унисон. Теперь Иветт чудится это биение — эхом ударов собственного сердца, будто открытие, случившееся на далёких землях, таинственной силой сблизило их, пронесло сквозь столетие, чтобы они наконец встретились. — Ты ведь уже сняла барьер? — нетерпеливо, словно ребёнок, требующий игрушку, повторяет она. — Да, — отвечает Нигма, уступая напору. — Но ты пробудешь здесь ещё день. Иветт надувает губы и отходит, нервно слоняясь из угла в угол, точно загнанный в клетку зверь. — Но я не хочу! — почти умоляет она, в голосе — отчаяние. — Пойми, не хочу оставаться тут. Я хочу домой, хочу… к нему. Сердце отбивает в голове его имя. Нигма понимает. И ведьмовское сердце, пережившее столько боли и утрат, сжимается от сочувствия. — День. Всего лишь один день, Иветт. — Нужно время, — хрипло отвечает Ив, слишком явно ощутив чужое сочувствие, которое ей вовсе не нужно, — оно обжигает кожу. Долгие дни, глядя в спину Нигмы, Иветт хотела спросить, насколько тяжело нести свой крест и не сгибаться под его тяжестью, сохранив остатки человечности. Но она до сих пор не уверена, готова ли к ответу, боится услышать правду. Возможно, потому сердце и зачерствело спустя столько лет — чтобы не чувствовать чужую боль. «Моя жизнь выдалась щедрой на горе», — недавно призналась Нигма, и в её голосе не было ни тени жалости к себе, лишь констатация факта. Сейчас Иветт начинает понимать, что в этих словах не было желания выделиться, привлечь внимание. Очередная констатация пережитого, принятие собственной метаморфозы под влиянием обстоятельств. «Как ты думаешь, почему я не сказал тебе, когда обнаружил, что порождённое моим прадедом могущество не исчезло в летах?»«Но подобная сила никогда не исчезает просто так». «Перерождение». «Всю жизнь я был трофеем, Нигма». Обстоятельства. Разве не покрылся бы сам Иварт сталью и камнем, будучи желанным осколком могущества для других? Будучи наследником силы, о которой нужно молчать, скрывать её ото всех, схоронив знание так глубоко, чтобы не осталось и намёка? Иветт пытается представить себе жизнь, в которой необходимо вечно оглядываться, жить в постоянном страхе и непрестанно бежать, прятаться. — Сделайте это вместе, Иветт, — ласково улыбается Нигма, и в её взгляде проскальзывает что-то почти материнское. — В конце концов, не зря ведь вас связали боги.

От холодных мраморных полов и высоких, словно в готическом соборе, окон её золотой клетки, где она томилась в заточении, пробирал ледяной озноб до самых костей. Бесшумно касаясь босыми ступнями залитого призрачным лунным светом пола, Иветт, охваченная тревогой, нервно кусала губы. Осуществить задуманное нужно незамеченной, тенью, и двигаться быстро, как ветер, иначе и без того шаткая надежда не доживёт до рассвета. Ночью поместье превращалось в почти незнакомое, зловещее место, где реальность искажалась под покровом тьмы, и когда она выскользнула из роскошной спальни, изысканные интерьеры укрывала безрадостная, мертвенно-серая тень, лишённая тепла и жизни. Подобие черноты, гонимой неумолимым голодом, — ненасытный зверь, способный поглотить целый мир. Во многом походя на своего жестокого владельца, Иварта, чья душа, казалось, была поглощена этой тьмой. «Сегодня — другим путём», — мысленно повторила Иветт, ныряя за угол, когда мимо промаршировали хаоситы, не подозревавшие о её дерзком плане. На этот раз — кухни. Там, в лабиринте комнат, была одна потайная дверь, которую она приметила случайно, во время появления множества существ из Хаоса, призванных Ивартом для войны. — Видится мне, — протянул скучающий голос из темноты, — это одно из самых дальних расстояний, на которые ты сподобилась в своих глупых попытках побега. Помянув богов не самым лестным словом, Иветт замерла. Заставила себя повернуться лицом к источнику звука и увидела названного брата: невозмутимый, как всегда, сложив руки на груди, он прислонился к дверному проёму. В глубине холодных глаз таилось веселье — будто он развлекался, играя с мышкой. Взгляд его скользнул оценивающе, точно сканируя, по скромному рюкзаку за её плечом и паре поношенных ботинок в её руках. — Самое дальнее. Пока, — надменно поправила она, вскинув подбородок и разглаживая складки на тонкой ночной рубашке. Он что-то промычал — то ли согласие, то ли насмешливое сомнение. Оттолкнувшись от стены, Иварт неторопливо, как хищник, крадущийся к жертве, пересёк пространство между ними и протянул руку, требуя сдать добычу. Подавив желание влепить ему пощёчину, Ив, стиснув зубы, отдала сначала сумку с едой, затем ботинки. Бегло осмотрев их, он удивлённо приподнял брови и перешёл к содержимому рюкзака. — В прошлый раз еды было больше, — констатировал он. Она лишь пожала плечами. — С монетами легче, чем с припасами на неделю. — Неделю? — от удивления он аж прицокнул языком. — Какого же плохого мнения моя дорогая сестра обо мне, если считает, что мне потребуется целая неделя, чтобы её выследить и вернуть домой? Ей не понравилось, как слово «сестра» осело в груди свинцовой гирей, причиняя острую боль, — напоминание, что они не семья. — Можешь считать меня неисправимой оптимисткой, — парировала она. Свет луны посеребрил его щеку, очерчивая шрамы, напоминавшие о трагической судьбе, сделавшей его тем, кто он есть. Но в её руке