— Любовь, Наденька, это многогранное чувство. Оно лишь начинается со страсти и физического влечения. Секс — это только способ сблизить людей. Но страсть быстро остывает. Что остаётся после неё?

— Любовь?

— Обычно, ничего не остаётся, — ответил я. — Только приятные воспоминания и лёгкая досада.

В доме, над нашими головами, шумно закрыли форточку — словно жильцам той квартиры не понравился наш разговор. Надя безошибочно отыскала взглядом окно квартиры с недовольными жильцами. Но тут же вновь перенесла внимание на меня.

Спросила:

— Почему… досада?

— Потому что очередная любовь оказалась пустышкой.

Я пожал плечами.

Носком ботинка отбросил с дороги небольшой камень.

— Как тогда понять… что не пустышка? — поинтересовалась Надя.

Я усмехнулся.

— Любовь — не математика. Её не находят решением уравнения.

— А как?

Надин взгляд снова коснулся моего лица.

— Кто как умеет, — сказал я. — Я в той жизни её искал методом подбора.

— Получилось?

— Не очень.

Я зажмурился: ветер метнул в нас поднятые с тротуара песчинки.

Надя на игры ветра не обратила внимания — не посчитала ветер угрозой.

— Ты любил свих жён? — спросила она.

Надежда взглянула на окна домов, где сейчас отражались улица и то, что происходило у нас за спиной. Тут же перенесла взгляд на моё лицо. Чуть приподняла брови в ожидании моего ответа.

— С первыми двумя точно вышла осечка, — сказал я.

— А с третьей? С этой… со Светой.

— Светка меня любила. Это точно.

— А ты её?

Надя поправила на плече ремешок сумки.

Ветер пошевелил завитки волос на её лбу.

— А я был благодарен ей за эту любовь. Честное слово.

— Но ты её не любил?

Я снова перешагнул через трещину на асфальте — в том месте тротуар вздыбился над древесным корнем. Почувствовал, как Надя сжала мою руку, словно поторопила с ответом. Неопределённо повёл рукой.

— В молодости, Наденька, я тоже часто путал любовь со страстью. В случае со Светой страсть тоже была. Уж можешь мне поверить. Что-то осталось и после этой страсти. Не случайно же мы прожили вместе двадцать лет. Не самые плохие годы были, я тебе скажу. Для нас, я имею в виду. Что это было? Любовь? Я не знаю. Уж точно не привычка. Привыкают к боли в спине. А мы со Светкой неплохо ладили. Когда она умирала… это было очень трудное для меня время. Как и то время, что началось после.

Я покачал головой.

Сказал:

— В то время я был уже взрослым, Наденька. Гормоны во мне поуспокоились. Да и моча уже в голову не била. Хотелось покоя и уюта. Третья жена, Света, мне всё это обеспечила. Сама решай, Наденька, была ли это любовь. Возможно. Одна из её разновидностей. Ведь у любви нет стандарта по ГОСТу. В этом деле стандарты каждый определяет для себя сам. Одно тебе точно скажу: взаимное уважение — это важная штука, обязательная. Оно у нас со Светкой точно было. Как и страсть поначалу. Вот как-то так.

* * *

Кивачка радостно блеснула стеклом фары, когда я снял с неё покрывало. Мне показалось, что она завибрировала в предвкушении прогулки ещё до того, как зарычал мотор. Надя надела мотошлем — спрятала под ним свои уложенные на голове косички. Уселась позади меня и похлопала меня по спине: сообщила, что готова к поездке. Мотоцикл сорвался с места.

Красношахтинский тысяча девятьсот семьдесят первого года был пропитан запахом бензина (мне показалось, что не таким едким, как в двухтысячных годах) и душком машинного масла, которых исходил от дребезжащих автобусов и грузовиков, мимо которых пролетала моя Кивачка. Грозный и уверенный рёв мотора, шум ветра в ушах, гудки автомобильных клаксонов.

Прохожие провожали нас восхищёнными и завистливыми взглядами. Восхищались они Кивачкой и Надей, а завидовали мне. Их зависть и восторг тешили моё самолюбие — в точности, как и тогда: в прошлой молодости. Я улыбался; почувствовал, как прижалась к моей спине Надя; направил на обгон послушную Кивачку. Уверил себя, что это не сон — это новая реальность.

* * *

Городской архив Красношахтинского находился в солидном трёхэтажном кирпичном здании с окрашенными в белый цвет колоннами у входа. Здание окружал небольшой парк, в котором красовался бюст… Феликса Эдмундовича Дзержинского. Архив делил здание с Центральной городской библиотекой и с ещё тремя организациями, о существовании которых я узнал только сейчас, когда припарковал мотоцикл около покрытой трещинами колонны. Увидел на здании таблички. Самая большая принадлежала библиотеке. Всем прочим (в том числе и архиву) достались таблички поменьше и попроще, покрытые (словно брызгами краски) следами птичьего помёта.

Я окинул здание взглядом — деревянные рамы на окнах (никаких стеклопакетов), металлические водоотливы под окнами — ни одной коробки кондиционера на фасаде. За мутными стёклами мрачноватые шторы. Пятна светивших под потолками ламп. Местами мятая водосточная труба, расчертившая здание сверху донизу. Две припаркованные «Волги» (ГАЗ-21) у ступеней крыльца. Они выглядели солидно, словно на выставке в музее ретро автомобилей. В небе над зданием кружили голуби — наворачивали круги над крышей, затем опускались в парк и тут же взлетали снова, будто потревоженные строгим взглядом гипсового (или мраморного?) Дзержинского.

Надя одёрнула платье, сняла мотошлем. Голубями она не заинтересовалась — взглянула на таблички.

Я указал ей на высокую и с виду тяжёлую деревянную дверь, сообщил:

— Приехали.

В вестибюле нас встретил скудный свет электрических ламп, запашок хлорки и строгий взгляд вахтёрши. Женщина посмотрела на нас сквозь стекло, под которым я увидел небольшое отверстие — будто бы для продажи билетов. Я взглянул в сторону ведущего к залам библиотеки коридора, на широкую лестницу с деревянными поручнями на перилах. Увидел на стене мозаику — явно недавнюю: изображавшую Юрия Гагарина и ракету. Окинул взглядом информационные стенды. Прочёл на одном из них: «Свободу Анджеле Дэвис!» На другом стенде увидел уже поблекший плакат с девизом: «Чтобы достойной сменой стать надо много книг читать».

Не заметил главного: табличку с указателем, где находится городской архив.

Поэтому я подошёл к окну вахтёрши и поинтересовался у неё расположением входа в архив.

Женщина оглядела меня (словно прикинула мой рост, вес, возраст и семейное положение), произнесла:

— Пропуск.

Её голос прозвучал глухо, точно донёсся из глубокой ямы. Она пристально посмотрела мне в глаза. Надя послушно сунула в дыру под стеклом полученные нами от майора Иванова картонки. Женщина надела очки (с толстыми