ею Архип, следом ехали оба егеря, и больше я никого не увидел. Корзины стояли на месте, аккуратно переложенные соломой.

Архип слез с козел, сделал два шага мне навстречу и встал. Лицо у него было белое, глаза круглые.

— Барин. — Он сглотнул. — Я не знаю, как это вышло… Правда, не знаю!

— Спокойно. По порядку. Где Елизавета Павловна?

— Не знаю, барин! — Голос у него сорвался. — Клянусь всеми богами! Мы всё купили, всё уложили, выехали засветло. Едем по большой дороге, у Кривой балки, три версты за городом. Она мне про склянки говорит, чтобы я на выбоинах придерживал. Я ей отвечаю. И тут вдруг моргнул.

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

— Дальше.

— А дальше кони уже стоят. Сами встали, шагов через пятьсот, я их и не правил. Оборачиваюсь, а её нет. Барин, я моргнул один раз! Я даже вожжи из рук не выпустил. И егеря то же самое говорят, оба божатся, что моргнули разом, а ехали они в полусотне шагов позади. Солнце вон где было, а стало вон где. Всё будто переменилось разом. — Он показал рукой сначала над крышей конюшни, потом на добрую ладонь ниже, изображая, как сместилось солнце. — Я назад проехал до самой балки. Три раза туда и обратно. Дорога сухая, следов никаких, ни колеса, ни ноги. Ни крика, барин. Никто ничего не слышал, я и в деревню заезжал, и на постоялый двор.

Он говорил, а я уже всё понял, и понимание это пришло ко мне с того самого места, где он сказал про солнце. Я знаю на свете всего одного человека, у которого время идёт так, как ему удобно.

Ни крови, ни следов, аккуратно, как в хорошей конторе.

— Что было в повозке, когда ты обернулся?

Архип полез за пазуху и вынул конверт.

— Вот. На её месте лежал. На подушке, барин. Я его не открывал.

Конверт был плотный, тёмный, и бумагу я узнал раньше, чем разглядел печать. Такую бумагу я держал в руках дважды, и оба раза на ней писали векселя.

В кабинете я зажёг лампу, сел за стол и вскрыл конверт ножом для бумаг, ровно, по краю. Внутри лежали два листа.

Первым шёл договор. Тот самый, в семь строк, знакомый до последней запятой, с ровным чертёжным почерком и пустой строкой внизу, ждущей моей подписи. Один час моего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Печать с перевёрнутыми песочными часами стояла на своём месте, свежая.

Вторым лежало письмо.

'Барон.

Начну с главного, чтобы вы не тратили время на догадки. Елизавета Павловна у меня. Она цела, здорова, накормлена и в настоящую минуту работает. Ни один волос с её головы не упадёт, пока она работает, и я даю в этом слово.

Теперь о том, что вы обо мне сейчас думаете. Я нарушил единственное своё правило, то самое, о котором говорил вам в собственном кабинете, и держался которого все эти годы даже там, где отступить было дешевле. Оцените по этому шагу, сколько мне осталось.

О том, почему именно она. В моём кабинете ваша целительница взяла мои амулеты и услышала в мёртвом металле пульс. Я тогда промолчал и запомнил. Такой слух встречается раз в двадцать лет, и он мне нужен именно сегодня. Своих лекарей я распустил летом, о чём вы знаете.

Её руки умеют считать остаток и разливать его без потерь. Поэтому руки эти удержат моё дело несколько дней, не дольше.

А дальше нужно то, чего в моём доме нет и взять неоткуда. Живое время, которое растёт само. Один час вашего времени в месяц, барон, и всё будет, как прежде. Я добьюсь своего.

Жду вас завтра, к часу пополудни. Адрес вам известен. Приезжайте один или с людьми, вооружёнными или нет, это ничего не изменит. Привезите подпись.

И поторопитесь. У меня в доме гости, которых я не звал'.

В кабинете было тихо. Валерьян стоял у книжных полок и молчал, хотя молчать он не умел никогда. Пушок сидел на спинке кресла, вцепившись в неё всеми лапами, и тоже молчал.

Значит, иней подтаял не случайно, и держать он больше не может. Решил воспользоваться моей целительницей в своих целях.

Без спроса.

Я вспомнил свой ответ ему в саратовском кабинете, слово в слово, я его помнил хорошо. Что если он тронет кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, я потружусь, чтобы жизнь его сократилась до минут.

А потом вспомнил другое, совсем не к месту. Ночь, свеча, мольберт и Лиза за работой. Как она щурилась, отклоняясь от холста, как правила линию подбородка тонкой кистью, и как с холста на меня смотрело моё собственное лицо.

И я созвал своих людей.

Кирсанов явился первым, за ним Виктор, следом Данила и Грач. Они входили в кабинет по одному, и по мере того как входили, разговоры за дверью стихали, потому что к тому времени в доме уже все всё знали.

— Елизавета Павловна у фон Штерна, в Саратове, — сказал я. — Он ждёт меня завтра к часу пополудни с подписанным договором.

Данила шагнул вперёд, и на скулах у него заходили желваки.

— Барин, так поедемте прямо сейчас!

— Поедем. Только сперва сядьте все и слушайте.

Я взял со стола договор, разгладил его ладонью, поднёс к лампе и держал, пока по краю не побежал огонь.

Мне этот договор не нужен.

Часовщик рассчитал верно почти всё. Торговаться я не стану, приеду в срок, тут он угадал до последней мелочи. Ошибся он в одной-единственной строке, и строки этой в его договоре не было.

Он думал, что я приеду подписывать.

Но я поеду с войной.

— Виктор, чертёж на стол. Грач, поднимай наёмников, всех, кто на ногах. Кирсанов, кони и оружие. Выезжаем ночью.

Пребуду я в обитель Йозефа фон Штерна уже в третий раз.

И этот раз станет последним.

Глава 20

Из поместья мы вышли во втором часу ночи, и обоз мой растянулся по тракту на четверть версты.

Впереди ехали егеря Кирсанова, следом две повозки со снаряжением, и замыкали колонну Виктор со Славой. Я ехал в середине, на гнедом из собственной конюшни. Мох довёз меня до границы своих земель и там остановился, потому что дальше стражу хода нет.

Наёмников из Волгина я с собой не взял, хотя Грач и предлагал поднять всех. Оставлять поместье без охраны поместье я тоже права не имел, и отряд остался дома, при пленных