Я перестал сдерживать душу человека, что засела внутри меня.

Квартирант хлынул в глаза раньше, чем я договорил про себя разрешение. Мир перестроился. Игнатий Карлович Вельский тридцать лет изучал перекачку чужой жизни, и в этом он разбирался лучше, чем я в своём лесу.

От каждого из троих к серой полосе тянулась тонкая нить, и по нитям из людей текло. Норов не держал круг сам. Круг держали его собственные маги, платили за него своими жизнями и, судя по лицам, о цене не догадывались.

А ещё я увидел сад. Он уже много лет не растёт. И жизни там скопилось много.

Что, если выпустить её всю разом?

Эта мысль понравилась и мне и Вельскому.

— Кирсанов! — крикнул я. — Всех из дома, к ограде! Данила, Фома, к окнам! Тишь, края!

Сам я встал у выбитого окна и положил ладони на подоконник. Этим деревьям было всё равно, кто их зовёт. Выращивать ничего не требовалось, тратить магию мне не придётся. Достаточно снять с сада установленный Штерном предохранитель.

— Живи, — сказал я саду.

И сад взорвался, охотно откликнувшись на мой зов.

Ветви рванулись вверх, лопаясь от роста, корни вздыбили аллею, кусты хлынули в окна зелёной пеной, и по пятам за ростом шла осень. Зал накрыло зелёным, потом жёлтым, потом бурым.

Годы остановленной жизни разом ударили в мёртвый круг, созданный Норовым.

Нити полопались все разом. Серые доски заросли травой, и трое остались стоять посреди зала открытые со всех сторон.

А Норов попятился.

Зелёная волна дошла до его сапог, и он отдёрнул ногу. На лице у него я в первый раз увидел искренний ужас. Он всю жизнь торговал чужой жизнью и всю жизнь её убивал, и вот она хлынула на него сама. Для него это было, как наступить голой стопой в кипяток.

Он развернулся и бросился к выбитому окну, на ходу отряхивая с рукавов лезущие побеги.

И не успел.

— Данила. Давай! — велел я. — Ещё одна атака, вторая!

Белый огонь прошёл над полом и подобрал того, кто стоял к нам ближе всех. Он осел в свежую траву, егеря шли следом с наручами, а у подвальной лестницы, перекрыв её всю, стоял на задних лапах Миха, и двое чужих, добежавших до ступеней, уже получили от него пару ударов лапами.

Данилу повело сразу, он сел и завалился на бок, а Фома оказался при нём раньше, чем я успел оглянуться. Он тащил парня за шиворот к окну и не видел, что от лестницы к ним идёт последний из уцелевших, успевший выпутаться из серого. Кричать было поздно.

Фома его всё-таки заметил. И сделал единственное, чего я от него не ждал, потому что холодное оружие у Фомы всегда шло хуже всего в пятёрке егерей. Он бросил Данилу, встал над ним и пошёл на мага с ножом, который держал явно неправильно.

Ему рассекли предплечье в первое же движение.

А потом зал накрыло белым огнём в третий раз. Уже без моей команды.

Удар вышел короткий, и Данила даже не поднялся, чтобы его совершить. Мага смело к стене вместе с куском дверного косяка, а сам Данила ткнулся лицом в траву и больше не шевелился.

Фома сидел рядом, зажимая руку, и лицо у него было такое, будто ему предъявили счёт за все его слова разом.

— Барская забава, значит, — сказал он в пустоту.

Я убедился, что Данила дышит.

— Он тебя вытащил, — сказал я Фоме. — А ты его перед этим. Вот так и нужно друг друга прикрывать. Зажми выше локтя и тащи его к ограде, перевяжут обоих.

И в этот момент Штерн взял меня за запястье.

Он стоял посреди всего этого светопреставления, седой уже наполовину, и на лице его не осталось ни вежливости, ни расчёта. Терять ему было нечего. Дом вскрыт, люди мертвы, сад сожжён, лекаря я увёл, и торговать со мной он больше не мог ничем.

— Сад, — только и произнёс он. — Столько лет он был в покое.

— Я вернул ему жизнь. Уберите руку.

— Не уберу.

И из меня потекло. Не кровь, не сила. Минуты. Квартирант внутри взвыл.

Но я теперь обладал особым зрением. У меня были лекарские способности и возможность смотреть за счёт способностей Вельского прямо через своего врага.

И тут я увидел, что открытый Штерном канал был двусторонний. Труба есть труба, ей всё равно, куда течь.

— Ваше же правило, Штерн, — прохрипел я. — Взятое силой гниёт.

И я толкнул навстречу его хватке не свою жизнь, а умирающий сад. Много лет остановленного распада, всю осень, всю бурую гниль, которой некуда было деваться, я собрал и направил в открытую им же трубу.

Да… Время, взятое силой, гниёт. Он сам учил меня этому в своём кабинете. И сам же наступил на эти грабли.

Штерн отдёрнул руку, но открытый нами обоими поток уже работал. Серебро залило его волосы целиком, лицо поплыло, год за годом, десятилетие за десятилетием, и молодой человек тридцати лет на моих глазах прошёл сквозь все свои настоящие возраста, которых было больше, чем живут люди.

Он выпрямился, старик в просторном теперь сюртуке, и посмотрел на меня ясными глазами.

— Моим же правилом, — проговорил он тихо, без боли и без злости. — Я ведь сам назвал вам его… Вы чертовски хитры, барон.

Он из последних сил отступил назад. Из его кармана выпали часы. Он этого уже даже не заметил.

Я же мысленно произнёс для себя, что эти часы после хорошей проверки как раз можно будет отдать Ярине. Раз уж она просила.

— Зачем вы взяли Лизу? — спросил я. — У вас же было правило.

— Затем, что за ней вы приехали. — Он усмехнулся. — За подписью не тронулись бы с места, барон. За девушкой же тронулись в ту же ночь и людей подняли. Мне нужен был не ваш час. Мне нужен был тот, кто снимет с моего дома осаду.

— Написали бы прямо.

— И вы приехали бы торговаться. А у меня не осталось недели на торг.

— А если бы я не приехал?

— Тогда до подвала через день добрался бы Норов. — Он посмотрел на свои осыпающиеся пальцы. — Так что вы всё сделали правильно, барон. Теперь уж нет смысла скрывать… Я собирался и вас использовать в своих целях. Вы это поняли сразу и не доверились мне, как бы я не уговаривал. А теперь… Что ж, теперь моё время истекло.

Серый песок пошёл с его рук первым. Потом