с закрытыми щитами носами, и на каждом носу угадывалось что-то тяжёлое. За ними ещё три, чуть мористее, не подходя близко. Шли красиво, строем уступа, не торопясь — фарватер здесь наш, вода наша, ходим, как хотим. Гости на брёвнах считали вслух. Потом одна из бат скрылась за островком, а через время вывернулась из другой протоки — и счёт у зрителей сбился. Семь? Восемь? Сукин, собачий сын, дирижировал этим парадом с берега, по одним ему ведомым отмашкам, и морда у него была каменная, чисто капельмейстер на высочайшем смотру!

Ну всё, подумал я почти с нежностью. Восемь канонерок, ага. Да у нас столько фальконетов не наберётся, даже если пустить в дело старьё, из которого и на суше ослабленным зарядом один раз выстрелить стрёмно!

— Это наши лодки. А ещё у нас стрелки с новыми ружьями — такими, из которого я свалил Скаутлельта, — закрепляя успех, важно заявил я. — Они без промаха бьют на сто пятьдесят шагов. Вон, Кетль знает. До сих пор нагрудник пробитый таскает!

Кетль подтвердил — и с удовольствием, в подробностях, с показом дырки.

Гости разом обернулись к козлам у частокола. Четыре десятка стволов с «оптикой» глядели над бухтой, как маленькие пушки. Спрашивать, зачем ружью вторая труба, после парада бат никто не стал. И так верили, благо с расстояния это проще.

К вечеру часть гостей запросила разговора о деле. Но несколько человек, самых осторожных, всё же упёрлись.

— Не только я решаю, — развёл руками самый упрямый. — Без старших такое не делается. Надо ехать, советоваться.

Ладно. Я отвёл им время до конца хода сельди и повторил через Фрола: условия для всех одни, а для опоздавших они станут тяжелее.

И тут с дозорной вышки заорали: «Парус!»

Стрельбище смело, как ветром. Сукин, не дожидаясь команд, погнал людей к батареям, делегаты повскакали с брёвен, как при учебной тревоге, а наши все разом вспомнили мои байки про англичан. Да и у меня, признаться, под ложечкой засосало: если Фрейзер выбрал именно этот день — весь мой спектакль пойдёт на корм рыбам вместе с декорациями.

Судно вывернулось из-за дальнего мыса, и с «Елисаветы» замахали: свои! Шхуна «Эбигейл» — ещё один «рояль в кустах» моего спектакля, только не заготовленный мной заранее.

Я выдохнул и стал смотреть, как шхуна катится к рейду. У борта среди матросов торчала фигура на две головы выше остальных — чёрная, седая и необъятная. Старый знакомый с Санта-Катарины, собственной персоной.

И тут в голове у меня снова щёлкнуло. Спектакль-то, выходит, ещё не кончен. У антрепренёра нашёлся ещё один номер в программу.

На «Эбигейл» я поднялся, едва она отдала якорь, — не утерпел. Джерри Уоткинс встретил меня у трапа довольный, как кот возле сметаны, но начал с покаяния: торг в Кантоне вышел с накладками.

Соли он привёз всего ничего. Китайцы чужим её не продают: весь торг — через компрадоров, а те отпускают соль только как корабельный припас, по бочонку на судно. Зато риса взял вдоволь, дешёвого плиточного чая — гору, да ещё тамошней водки байцзю: дрянь редкостная, но горит исправно и уходит влёт.

— А это, граф, ваш свинец. — Джерри с виноватым видом откинул парусину в трюме. — В Кантоне за него давали слёзы. Вёз обратно балластом.

— И правильно сделал! Забираю весь, он мне и в бронзу пойдёт, и на пули. Война на носу — свинец нынче дорог.

Дальше пошли цифры — и они меня порадовали. Сандал — четыреста сорок два пикуля — ушёл за тринадцать тысяч пиастров. Полторы сотни каланьих шкур, моих личных, — ещё за три тысячи. Остальные сто тридцать, похуже, — за девятьсот пятьдесят. Я мотал на ус: калан идёт по двадцатке за штуку, выручку будущих рейсов можно прикидывать точнее.

— Ещё там в цене рысь, — делился Джерри. — Медвежьи тоже берут, но забавнее другое: шкура — так себе товар, а вот лапа — деликатес для богатых столов. За лапы платят отдельно!

Во дают, черти. Я сделал зарубку на память: этого добра по здешним лесам бродит немерено — правда, каждая лапа пока при хозяине и сильно возражает. Китайцы вообще скупают прорву диковин — от черепашьих панцирей до сушёных морских гадов, это я помнил. Составить бы список — да кого можно расспросить толком?

— Кстати, а самих китайцев привезти можно? — спросил я. — Не товар — людей. Работники нужны: мастеровые, огородники, рыбаки.

— Можно, — подумав, кивнул Джерри. — Хоть и непросто: народ на юге голодный, на заработки идёт охотно. Только платить надо серебром и вперёд, чтобы человек сразу оставил деньги семье. Без этого никто на чужой берег не поедет.

М-да-с, неприятно. Но, с другой стороны, понять их можно, системы моментальных платежей сейчас нет, а люди уезжают на годы.

Дошла очередь и до прочего товара: полсотни добрых рыболовных сетей, тюки нанки — плотной, дешёвой, самое то для лавки на Ситке — и шёлк, тяжёлый и гладкий, как вода в штиль. Нанку — в торговлю, решил я сразу. А шёлк — товар для больших людей: вождям такой подарок приятнее меди, да и Моана с Теей в шелках будут глядеться не хуже королев.

— Сети деланы с вашей же, одна в одну, не отличить! — похвастал Джерри напоследок. — Китайцы, граф, по образцу изготовят что угодно: покажи вещь — вернут дюжину таких же.

Прям как в двадцать первом веке, подумал я почти с ностальгией. Мировая мастерская уже открылась — просто вывеску пока не повесила.

* * *

После парада дело пошло веселее. Тем же вечером три рода объявили, что выходят из войны, наутро подтянулись ещё два — клиенты дозрели. Условия принимали без торга, единые, как и было обещано: Котлеану не помогать, на русских и их друзей не ходить, пленных вернуть, аманата дать. Взамен — безопасный промысел и торговля.

Несколько родов, самых осторожных, попросили срока «подумать». Ладно, думайте. Врагами я их объявлять не стал, только напомнил через Фрола: после хода сельди прежних условий не будет!

И вот один из дальних родов привёз плату, которой я ждал больше любых аманатов. Женщину сняли с баты, поставили на гальку, и над только что гудевшей пристанью вдруг сделалось тихо.

Она стояла в чужой драной парке, худая до костей, с тёмным, выдубленным лицом, и смотрела сквозь людей. Постояла так, качнулась. Потом увидела над складом крест нашей