руке. Холод камешков и металл крестика всегда помогали сосредоточиться и обратить мысли к Творцу с просьбой о помощи в делах. А нам благословение сейчас очень бы пригодилось.

Не знаю, были ли у Николая такие привычки и ритуалы, но я своими не пренебрегал. Приятель всегда выглядел спокойным, непоколебимым и целеустремленным, и никогда не раскрывал секрета, как это ему так удается. Я направился за ним к крыльцу и поймал себя на мысли, что даже в походке было что-то такое, что делало его похожим на бронепоезд. Даже не зная, как прищучить подозреваемых, чтобы они рассказали правду, он излучал уверенность, что все получится.

У служебного входа курили несколько жандармов, среди которых я заметил Александру. Она стояла чуть в стороне, в тёмной форме, с собранными волосами и неизменным деловым выражением лица. При виде нас девушка подняла взгляд, узнала меня и улыбнулась.

Николай покосился на меня:

— Смотрю, тебя тут уже встречают как родного, — с улыбкой произнес он, заметив ее взгляд.

— Завидуешь? — лукаво уточнил я, и приятель вздохнул:

— Очень. Меня так не встречают. Только жалобы, протоколы и рутина. Никакой романтики службы.

— Служба вообще редко про романтику, — заметила девушка, которая услышала его слова. — Служба она про работу и долг.

Кто-то из жандармов негромко кашлянул, скрывая смешок, но Николай сделал вид, что не услышал. Открыл дверь и вошел в здание. Я последовал за ним.

В дежурной части сидел плотный мужчина с красноватым лицом. Мужчина что-то записывал в журнал, но при виде Николая поднял голову.

— Доброе утро, — поприветствовал его приятель.

Мужчина кивнул и нажал кнопку. Щелкнул замок, и дверь открылась, пропуская нас в отдел.

— Спасибо, — поблагодарил я дежурного, но тот уже снова склонился над журналом, потеряв ко мне всяческий интерес. Я же свернул за Николаем в правый длинный коридор с потёртым деревянным полом и стенами, выкрашенными в серо-зелёный цвет. На стенах висели портрет Императора, доска «Работники месяца», рядом с которой пристроилась такая же, но уже с заголовком «Они позорят жандармерию». Обе доски пестрели фотографиями, но как я не искал, не смог найти Николая ни на первой, ни на второй. Чуть дальше висела схема эвакуации, настолько старая, что на рисунке было уже почти ничего не разобрать.

— Что-то ты пока нигде не отличился, — посетовал я, подзуживая товарища.

— Тише едешь, дальше будешь. Мог бы стать работником месяца, выгореть, а потом вместо повышения в больничку к лекарям, соседом к твоему Мещерскому. Нет уж, я лучше методично и качественно.

— Да я, скорее, про вторую доску, — я все-таки не удержался от еще одного колкого комментария.

Николай одарил меня суровым взглядом.

— А это хорошо, да, — усмехнулся он, демонстрируя непробиваемую уверенность в себе. — Смешно.

У окна в конце коридора, заложив руки за спину, стоял Озерский. Он смотрел во двор, но едва мы подошли, жандарм обернулся и коротко кивнул:

— Наконец-то.

— Мы приехали быстро, — заметил Николай. — Торопились как могли.

— Быстро приезжают пожарные, — парировал Озерский, и я улыбнулся:

— Доброе утро, Евгений Александрович, — сказал я.

— Доброе, — ответил мужчина. — Идемте, нас уже ждут.

Озерский бросил взгляд на дверь рядом.

— И что там? — полюбопытствовал я.

— Сказочники, — коротко ответил жандарм.

Словно в подтверждении его слов, из-за створки послышалось приглушенное:

— Да продали мы её! Говорю же!

Озерский вздохнул, покачал головой и открыл дверь. Шагнул внутрь, мы последовали за ним.

Кабинет был небольшим, но светлым. В центре стоял массивный, заваленный бумагами стол. На краю лежали пакеты с вещдоками: серебряные ложки, часы, несколько украшений, нож в тёмных ножнах и пара мелких безделушек, которые на первый взгляд могли показаться обычным хламом, но явно стоили больше, чем выглядели.

За столом сидел следователь лет сорока с аккуратными усами и цепким взглядом. А напротив один из задержанных: худой, жилистый, с острым лицом, впалыми щеками. Волосы растрёпаны, губа разбита. Задержанный держал руки на коленях, и я невольно заметил, что он сжимал кулаки так, что побелели костяшки.

— Кому? — устало уточнил у него следователь.

— Людям, — ответил парень.

— Каким?

— Ну…

Он замялся и опустил взгляд. А затем произнес:

— Обычным.

Вдруг задержанный заметил нас и резко поднял голову. Уставился беспомощным опасливым взглядом. На мгновение в глазах мелькнуло что-то вроде недоумения. Будто он пытался понять, должен ли меня знать.

— Продолжайте, — сказал Озерский.

Следователь кивнул и снова повернулся к задержанным.

— Панкратов, ещё раз. Кому вы продали маску?

Задержанный устало вздохнул.

— Мужикам каким-то.

— Сколько их было?

— Двое.

— Где именно?

— На улице.

— На какой улице?

— Не помню.

Следователь положил ручку на стол и тяжело вздохнул.

— Вы не помните улицу, на которой продали предмет, украденный меньше шести часов назад?

— Темно было, — ответил парень.

— А фонари в городе у нас для красоты висят? — не удержался следователь.

Панкратов пожал плечами.

— Я не смотрел.

— Почему?

— Торопились.

— Куда?

— В ломбард.

— То есть сначала вы продали самый необычный предмет неизвестным людям на неизвестной улице, а потом пошли в ломбард с остальным? — уточнил следователь. — Я правильно понимаю?

— Да.

— Почему не отнесли в ломбард и маску?

— Ну… — протянул он после паузы. — Она странная была.

— И поэтому вы продали её первым встречным?

— Они сами предложили купить.

— Кто?

— Мужики, говорю же.

Следователь прикрыл глаза.

Озерский стоял рядом со мной, не вмешиваясь в диалог. Но по тому, как напряжённо он сжал челюсти, было ясно: этот спектакль ему изрядно надоел ещё до нашего прихода.

Я же смотрел на Панкратова и пытался понять, что именно меня в нем тревожит. Он явно лгал. Словно повторял заученный набор слов. «Маска». «Продали». «Мужики». «Не помню». И последнее, судя по всему, было самым любимым.

— Можно? — негромко спросил я у следователя. — У меня есть пара вопросов.

Тот посмотрел на меня, потом на задержанного. И боковым зрением я примерил, как стоявший сбоку Озерский едва заметно кивнул:

— Давайте, — разрешил следователь, и я подошел к столу. Взглянул на Панкратова:

— Когда вы держали маску в руках, она была тяжёлая?

Парень уставился на меня, и впервые я заметил в его взгляде растерянность:

— Что? — не понял он.

— Маска, — спокойно повторил я. — Была тяжёлая?

Он нахмурился, словно пытаясь вспомнить. Поднял руку и потер ладонью подбородок. И в этот момент я заметил на его запястье пятно. Сначала подумал, что он что-то нарисовал чернилами на руке, и они со временем стерлись о ткань рукава, но потом пригляделся и понял, что это не чернила. И даже не грязь или синяки. Это была плохо сведенная татуировка.

Заметив мой интерес, Панкратов поспешно опустил руку и попытался закрыть запястье манжетой. Я же