прислонившись к стене. Когда я вышел, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Все? — спросил он.

— Все. Парни свободны. Я остаюсь под следствием.

Искандаров кивнул. Он не стал ничего говорить. Просто хлопнул меня по плечу и пошел прочь. Но во взгляде майора я заметил какую-то едва уловимую горечь.

Я же постоял еще мгновение, глядя в темноту. Ночь была тихой. Где-то далеко перекликались часовые. Я развернулся и зашагал к чайхане, где меня ждали мои люди. Теперь они были свободны. И ради этого стоило пройти через все.

Я шел через темный кишлак, и шаги мои отдавались глухим эхом от глиняных стен. Костер у чайханы виднелся издалека — маленький, дрожащий огонек в море ночи.

Вокруг него темнели фигуры. Громила сидел, скрестив ноги, и все так же поглаживал Кара-Тара. Горохов полулежал, вытянув раненую ногу, и смотрел в огонь. Фокс сидел прямо, скрестив руки на груди. Когда я подошел, все трое подняли головы.

— Ну что? — спросил Громила, и в его голосе дрогнула надежда.

Я остановился у костра. Посмотрел на них. На их усталые, грязные лица. На их глаза, в которых застыло напряжение.

— Все, — сказал я. — С вас сняты обвинения. Вы свободны.

Мгновение тишины. Потом Громила шумно выдохнул.

— Ни хрена себе, — проговорил он и уронил ладонь на голову Кара-Тара. Пес дернул ухом, но не проснулся. — Ни хрена себе, — повторил Громила.

Горохов ничего не сказал. Он сжал кулак и медленно разжал его. Потом откинулся спиной к стене и закрыл глаза. Его лицо показалось мне каким-то постаревшим сейчас. И все же оно сделалось спокойным. Только уголки губ чуть дрогнули.

Фокс посмотрел на меня.

— А ты? — спросил он.

Я смолчал.

Громила напрягся, глянул на Горохова.

Горохов же, с трудом поднялся от стены, обхватив колено здоровой ноги. Уставился на меня обеспокоенным взглядом.

— А ты? — повторил Фокс напряженно.

— А я, — ответил я спокойно. — А я остаюсь под следствием.

Глава 22

Повисла тишина. Громила замер, его ладонь застыла на голове Кара-Тара. Горохов, массировавший было раненую ногу, застыл без движения. Фокс тоже не шевелился, только глаза его потемнели.

— Как это — под следствием? — первым нарушил молчание Громила. — Ты же сказал, что вы договорились.

— Договорились о вас. Обо мне — нет. Я был командиром. Я принял решение. Я отвечаю.

Горохов зло засопел и сплюнул в сторону. Фокс тронул висок. Громила быстро заморгал от удивления.

— Вот сука… Выходит, ты один за всех отдуваешься, — мрачно проговорил Горохов.

— Ну… Так же нельзя, да? — Громила принялся растерянно водить взглядом между мной и остальными пограничниками. — Ведь это… Не честно как-то…

— Как посмотреть… — выдохнул Фокс. — Ведь мы и правда дезертировали…

— Дезертировали все! А, выходит, отдуваться будет только Саня? — сказал ему Громила.

Фокс смолчал. Горохов сухо сплюнул от какой-то накатившей на него досады.

Я пожал плечами. Фокс поднял голову и посмотрел на меня.

— Братцы, я понимал, — ответил я, — чем все это может обернуться. И…

— Мы тоже понимали, — перебил меня Горохов, — мы сами решили идти за тобой!

— И с самого начала знал, что придется отвечать, — закончил я. Потом обвел всех взглядом: — Но идти был обязан. А вы — нет. Потому я благодарен вам за то, что вы решили мне помочь. Но не позволю вам платить за мои личные мотивы.

Снова стало тихо. Пограничники уставились кто в землю, кто куда-то в сторону.

— И все равно. Это не честно, — отрывисто сказал Горохов.

Вдруг на меня глянул Фокс:

— А Искандаров? Он говорил, что может взять тебя как свидетеля по какой-то своей линии. Вот пусть так и сделает.

— Ну да! Точно! — хлопнул себя по лбу Громила. — Он же сказал, что поможет! Пусть помогает!

Горохов ничего не добавил. Только глянул на меня с какой-то странной надеждой во взгляде.

— Нет. Это исключено, — покачал я головой.

— Почему? — наконец отозвался Горохов.

— Потому что теперь у нас с Савельевым есть договор, — сказал я. — Если Искандаров сейчас попытается забрать меня под свою юрисдикцию, Савельев воспримет это как нарушение сделки. И тогда все рухнет. Вы снова окажетесь под ударом.

— Это несправедливо, — сказал Фокс.

— В мире не так много справедливости, — ответил я.

Я подошел и сел рядом с ними. Угли в костре потрескивали, выбрасывая редкие искры. Ак-Тар поднял голову, посмотрел на меня и снова опустил, положив морду на лапы. Тишина висела над нами, густая и тяжелая, как вонючий дым от кострища.

И вдруг Горохов заговорил. Он смотрел в огонь, и слова его выходили медленно, с трудом. Я знал, что ему непросто. Он не привык к откровенностям. Он ворчал, ругался, отпускал колкости, но никогда не говорил о том, что чувствует.

— Значит, так, — произнес он. — Мы с тобой, Саня, с первого дня знакомства друг друга не переваривали. Я тогда думал: ну все, сейчас выскочка, получит свое. А потом… потом мы столько прошли, что уже и не сосчитать.

Он замолчал, подбирая слова. Никто его не торопил.

— Теперь мы братья навек, — сказал он наконец. — И я тебя не оставлю. Что бы ни случилось.

Он поднял взгляд на остальных.

— И они не оставят. Правда?

Громила кивнул. Фокс кивнул. Я молча смотрел на них.

Горохов с трудом поднялся, опираясь на стену. Его нога подогнулась, но он удержался. Протянул руку ладонью вниз.

— Один за всех, — сказал он.

Громила и Фокс переглянулись в недоумении. Фокс не выдержал:

— Ты чего, Дима, мушкетеров в детстве начитался?

Но Горохов не убирал руку. Он стоял, протягивая ее, и ждал.

— Один за всех, — повторил он.

Громила вдруг закряхтел. Встал. Поморщился от боли в спине, но выпрямился. Протянул руку и положил поверх ладони Горохова.