class="p1">Мужчина сощурил глаза, затем кивнул каким-то своим мыслям и стал снимать верхнюю одежду.

– Белкин оказался быстрей. Дай разуться.

Мария уступила гостю место.

– Поставь-ка чайник.

Аккуратный человек даже не посмотрел на нее, занятый своими начищенными туфлями. Мария решила, что от ее расспросов ничего не изменится – он все равно скажет только то, что захочет, и тогда, когда захочет. Поэтому она прошла в кухню и стала возиться с чаем.

– С Николаем Францевичем все прошло гладко? – услышала она и вздрогнула – гость прошел в кухню совершенно бесшумно. Он устроился за столом на том же месте, где с утра завтракал Таратин.

– Д-да. Я сделала все, как мы и договаривались.

Голос отчего-то дрожал, и Мария ничего не могла с этим поделать.

– Он сильно удивился?

– Он был рад, что это оказалась я.

– Узнаю его… Ладно, если что, в его квартире произошел жуткий пожар, и ничего не уцелело. Сам он погиб от удушья. Это когда тебя будут спрашивать. Что там с чаем?

Мария только поставила чайник на огонь. Она отошла к окну и повернулась к гостю, ожидая дальнейших объяснений…

– На самом деле произошло следующее, – заговорил гость. – Белкин убил Таратина, затем пришел в квартиру Николая Францевича. Не знаю, застал ли он его живым, но почти сразу за Белкиным зашел Стрекалов со своими людьми. Судя по всему, они хотели выставить Белкина козлом отпущения. Но в итоге он ухитрился их всех положить.

– Да кто он такой?..

– Обычный человек, если ты об этом. Никакой специальной подготовки.

– Что с ним? Он выжил?

– Он борется за жизнь. Его сейчас оперируют.

– Можно я его прикончу, если он выживет?

Аккуратный человек посмотрел на Марию тяжелым взглядом, затем хрустнул несколькими пальцами.

– Нельзя.

– Ладно… Но ты ведь уберешь его?

– Если Дмитрий Белкин не переживет эту ночь, что ж – социалистическая родина его не забудет. Но если его кровь окажется достаточно сильной… я планирую оставить его в живых.

– Но почему?! Он же все знает!

– Чайник кипит.

Мария чертыхнулась и вернулась к плите.

– Он знал Вернера, но Вернера больше нет. Он знал Стрекалова, но Стрекалова тоже больше нет. Вся низовая часть Схемы уничтожена. Кроме тебя.

Мария замерла и напряглась.

Гость заметил это и глухо усмехнулся.

– Не бойся. Ты в безопасности. Если, конечно, не будешь делать глупостей. Работаешь ты хорошо, результаты твоей работы уже оценили, так что просто продолжай в том же духе и ни о чем не беспокойся.

– Ты обещал избавить меня от этих идиотских ритуалов.

– Избавлю. Отныне только наука. И конечно, тебе не придется никого убивать. Я же правильно понимаю, что для твоих исследований достаточно сырья из Института переливания крови?

– С избытком.

Мария поставила на стол две большие кружки, в которые было опущено по серебряному ситечку с чаем, и села напротив гостя. Он благодарно кивнул и, сделав глоток, подергал плечами.

– Продрог – сегодня сыро… Думаю, тебе стоит перевестись в институт официально – я организую. Ну и, разумеется, у тебя несколько изменятся условия.

Мужчина обвел ее кухню взглядом, в котором нельзя было прочитать никаких чувств.

– Да меня и так устраивает…

– А это не важно. Золотая клетка не зря ведь называется клеткой.

Мария поджала губы:

– И водителя приставишь…

– Конечно, приставлю. И водителя, и домработницу, и швейцара в фойе. Со временем приставлю и мужа, и детишек – если Бог даст, конечно. Дикий Запад закончился – ты теперь будешь жить в мире со сточенными углами и мягкими стенами. А то я как-то притомился за вами подчищать.

Мария поняла, что гостю было весело, что он едва сдерживал смех, но только вот его слова не были шуткой. Ей захотелось закрыть лицо руками, но она сдержалась – в действительности здесь не было ни малейшего повода для слез. Ей только что сказали, что жизнь ее отныне будет обеспечена и спокойна, что ей нужно будет беспокоиться только о своей работе. Это было мечтой для любого ученого. Особенно учитывая возможные альтернативы. Мария выдавила из себя улыбку и отпила из своей кружки.

– А почему ты все-таки не хочешь убирать Белкина?

Аккуратный человек вновь посмотрел на нее с прищуром, будто целился из пистолета, затем отодвинул от себя кружку.

– Я очень устал иметь дело с людьми, которые не способны просто выполнять свою работу. Вы все оказались там, где оказались, из-за того, что воображали о себе невесть что, вместо того чтобы просто делать то, что должны. Начиная с мусорщиков, которые повелись на легкие деньги, и заканчивая твоим Таратиным, которого достаточно было один раз за кулисы провести, чтобы он тут же потерял голову и побежал убивать своего товарища. А Белкин просто делал свое дело, как мог. Без задней мысли. Я считаю, что он заслужил этим небольшое поощрение. Если доживет до утра, конечно.

* * *

Дмитрий пришел в себя в полной темноте. Сознание отзывалось болью на каждую мысль, поэтому он решил пока ни о чем не думать. Однако это оказалось не так легко. Мысли сами лезли в затекший разум. Самой главной из них была мысль о том, что он мертв. Через время – он не знал, через какое конкретно – Белкин отбросил эту мысль. После смерти ему не было бы больно, а сейчас у него болело все! Он попытался пошевелиться, но не вышло. Тогда решил сконцентрироваться на воспоминаниях. Последним осмысленным воспоминанием было перепуганное девичье лицо, нависшее над ним. Затем были какие-то всполохи. И боль – целое море боли.

Неожиданно вокруг стали раздаваться звуки. Совсем тихие и призрачные поначалу, они все нарастали, пока не заняли все свободное место в восприятии Белкина. Рядом с ним кто-то был. Кто-то сидел рядом. Этот кто-то был живой, теплый, он дышал, под ним поскрипывал стул, он время от времени перелистывал книжные страницы.

– Зина…

Говорить было трудно, а голос был совсем не похож на тот голос, который Дмитрий привык считать своим. Дыхание того, кто был рядом, переменилось. Белкину показалось, что он немного приблизился, ножки стула скребнули по полу.

– Ваша жена на службе, Дмитрий Петрович. Она придет вечером.

Голос был мужской. Глухой и спокойный.

– Где я?

– В Институте нейрохирургии. Если точнее, то в спецлаборатории, где работают с состояниями, сходными со смертью. Как раз ваш случай.

До Дмитрия долго доходил смысл того, что ему сказали – он чувствовал себя ребенком, который не понимал большей части взрослых слов. И все же чувства и ощущения постепенно возвращались. Причем все быстрее.

– Сколько… какой