* * *

А после отложил свадьбу на два года и никому не сказал ни слова.

К лазарету я подошёл в девятом часу и увидел на трапе Прошку.

Он сидел на ступеньке и явно поджидал меня, и по его виду я сразу ускорил шаг.

— Вашбродь!

— Что?

— Вашбродь, там это… — он вскочил и зачастил: — Я и не знал, кому сказать-то. Думал, вы придёте.

— Толком говори.

— Пьют они.

— Кто пьёт?

— Дык эти, — Прошка оглянулся и понизил голос. — Господин Матюшкин, господин Тиханов и Владимир Гаврилыч. Фельдшер наш. Втроём. В художниковой каюте сидят, я туда воду носил.

Я остановился.

— Давно?

— С обеда, вашбродь. Господин Тиханов вино с берега привёз, две бутылки, а после Владимир Гаврилыч ещё принёс. Они это… прощаются, что ли. Господин Матюшкин говорит: последние вечера на земле стоим.

Я стоял на трапе и очень быстро считал.

Матюшкин. Три недели привыкания к качке у него истекают уже в море, на подходе к Англии, и от этого зависит, ссадят его в Портсмуте или нет. Я ему сам, своей рукой, велел не брать ни капли ни от кого, потому что вино сажает живот и всё возвращает к началу. Он держался две недели. Через пару дней ему станет худо, потом мы выйдем в море, и всё, что он выстроил, посыплется в первый же день качки.

Скородумов. Тринадцатый день, как мы сокращаем его тягу к хмельному. Тринадцать дней он не спит, злится и держится на одном упрямстве, и я ему за эти дни ни разу не соврал. Один вечер — и всё насмарку. А впереди у него два года, где берега не будет вовсе.

И Тиханов.

Вот тут мне сделалось совсем нехорошо. С ним что-то было не так. И всякий раз, как я об этом думал, у меня оставалось одно ощущение, и ощущение это было скверное.

Человек, который боится, что два года ему будет не с кем поговорить о своём деле. Который сидит один и держит внутри всё, что видит.

Такие спиваются первыми. Это я знал по прошлой жизни твёрдо.

— Прошка.

— Я!

— Свечу возьми. Идём.

И я пошёл вниз. Разбираться с этой тройной бедой.

Глава 18

Дверь в каюту художника была притворена неплотно, и оттуда шёл свет.

Я толкнул её и вошёл, не постучавшись. Штофы свои я поставил у двери, за порогом.

Каморка у Тиханова была шага четыре в длину, и трое взрослых мужчин помещались в ней с трудом. На откидном столике стояли свеча, две пустые бутылки и одна початая. Матюшкин сидел на рундуке, привалившись к переборке. Скородумов — на сундуке, спиной ко мне. Пришёл за чем-то по делу, да остался, и я догадывался зачем.

Сам художник устроился прямо на полу, с оловянной кружкой в руках.

— Андрей Ильич! — обрадовался Матюшкин. — А мы вас поминали.

— Добром или худом?

— Добром, ей-богу, добром! Садитесь, у нас ещё есть.

— Некуда мне садиться, Фёдор Фёдорович. Я постою.

Скородумов не обернулся.

Он сидел, опустив голову, и вертел в пальцах кружку, и я знал почему.

Тринадцать дней. Мы считали их вместе. Я его кормил и укладывал спать, отобрал у него ключ от шкафа и всякое утро спрашивал, как он. И вот тринадцать дней лежали на этом столике в виде початой бутылки.

— Владимир Гаврилович.

— Слышу, — сказал он в пол.

— Сколько выпили?

— А вам не всё равно?

— Не всё.

Он наконец поднял голову. Глаза были мутноватые, но говорил он ещё внятно.

— Две чарки, — сказал он с вызовом. — Считайте, ежели угодно. Две.

Врал он или нет, я не разобрал, да это и не имело значения.

— Прошу прощения, господа, — сказал Тиханов снизу. — Это я виноват. Я вино с берега привёз.

— Ничего вы не виноваты, — вмешался Матюшкин. — Мы прощаемся! Андрей Ильич, вы поймите: завтра последний день, а послезавтра мы уйдём. На два года, Андрей Ильич! Как же не выпить?

Вот тут я и начал.

Кричать на них было бесполезно и попросту глупо. Я им не начальник, они мне не подчинённые, и всякая попытка распорядиться кончилась бы тем, что меня вежливо выставили бы за дверь и после налили ещё.

— Отчего же, — сказал я. — Дело хорошее. Только позвольте прежде спросить у каждого по одному вопросу. По одному, и я уйду.

— Спрашивайте! — Матюшкин обрадовался игре.

— С вас и начну, Фёдор Фёдорович. Скажите мне: сколько дней до Портсмута?

Он моргнул.

— Так… недели три, я думаю. Фёдор Петрович говорил, дней двадцать при хорошем ветре.

— Двадцать. А сколько я вам положил на то, чтобы обвыкнуться с качкой?

Матюшкин замолчал.

— Три недели, — сказал он тихо.

— Три недели. А вы у меня две уже прошли, и прошли хорошо, — я поглядел на него. — Вы третьего дня сказали, что впервые в полную силу поели. Я это запомнил.

— Так я же…

— Погодите. Вопрос-то мой ещё не задан, ваше благородие, — я подождал. — Скажите мне, Фёдор Фёдорович: вы помните, что бывает с непривычным желудком от вина?

Волонтёр открыл рот и тут же закрыл.

— Вы говорили, оно живот сажает.

— Оно живот сажает. А теперь считайте сами: завтра вам будет худо, послезавтра мы снимаемся, и качать начнёт в первый же день. И придёте вы к качке не с двумя неделями за спиной, а с пустым брюхом и с больной головой.

В каюте стало тихо.

— Я не думал, — сказал Матюшкин.

— Знаю, что не думали, — я перевёл дух. — И вот теперь самое главное, и это уже не вопрос. Капитан вам срок положил до Англии. Ежели к Портсмуту вас будет выворачивать, вас там и оставят, и поедете вы домой на первом купце. Вы это знаете лучше моего.

Матюшкин побледнел так, что стало видно даже при свече.

— Знаю, — выговорил он.

— Ну и славно. Идите спать, и утром я к вам приду.

Он поднялся сразу, как будто ждал от меня разрешения, и стал протискиваться к двери. У порога обернулся.

— Андрей Ильич, я…

— Утром, Фёдор Фёдорович. Всё утром.

Говорил я с ним дерзковато для своего положения. По-другому никак.

Он ушёл, и я повернулся к Скородумову.

— Теперь вы, Владимир Гаврилович. Мой вопрос такой: что вы станете делать в океане?

Фельдшер поднял на меня глаза.

— Чего?

— Того. Здесь у вас берег. Захотелось — сошли, купили, выпили, наутро я вас отпоил, и живём дальше, — я говорил ровно, потому что кричать на этого человека было последним делом. — А через двое суток берега не будет. Ни завтра,