все устроилось. Тут без него великий князь Михаил действительно довел Семеновский полк до восстания, буквально принудив людей к бунту непрестанными и неслыханными истязаниями. Каждого десятого запороли, остальные рассыпались но всей России, чтобы рано или поздно все равно погибнуть под розгами. Головка оппозиции была срезана. Вместе с мятежными ротами ушли в изгнание такие смутьяны, как Пестель и Муравьев-Апостол. В Петербурге стало тихо, как на кладбище: слова человеческого не слышно за барабанным боем экзекуций и мерным топотом марширующих полков. Общество тайное присмирело и, как полагал князь Сергей Петрович, действительно начало разваливаться. Воротившись из-за границы, он застал одни обломки. Кто уехал в имение, кто вышел в чины и на улице перестал узнавать прежних заговорщиков. Горячность самого Сергея Петровича давно простыла. Он уже думал «никогда более не заниматься прежним делом», истребить накопившийся бумажный мусор и вырваться наконец на волю. Уверенный, что не сегодня-завтра общество совершенно сгниет, князь, вместо того чтобы рвать, позволил себе роскошь прощального жеста. Чем более все охладевали и тускнели вокруг него, тем перистее и круче загибалась его собственная революционная фраза. Никогда красноречие Трубецкого не лилось пламеннее, чем в эти сияющие праздничные зимние ночи, когда он летел с бала на бал, пируя до зари, влюбленный и блестящий.

Прекрасные фразы срывались с его губ, как искры любимой, из Франции вывезенной, трубки, летели в морозную ночь, в холод и мрак и там погасали. Где им было поджечь петербургские снега! Зато, посасывая чубук и видя, как равнодушно метель тушит его маленькие горящие фейерверки, князь острее и крепче чувствовал радость жизни, бег своих коней, клубы снега и тяжесть медвежьей шубы, которая и давила и защищала плечи, как гранитная самодержавная порфира, под защитой которой князь хоть роптал, но вел такую изобильную, такую счастливую жизнь.

В двадцать третьем году случилось несчастье: Пущин принял Рылеева. С самого своего вступления этот Рылеев оказался деятельным и решительным. Застав общество, которое, «состоя из немногих членов и без всякого действия, готово было уничтожиться», он «споспешествовал его восстановлению и доставил оному многих членов». Мало того что Рылеев сразу засадил Никиту Муравьева за конституцию, Тургенева за «уголовное производство», Оболенскому поручил составить «об обязанностях гражданина». С приходом Рылеева русская революция перестала быть личным делом небольшого, замкнутого и высокоаристократического кружка. В ссору царя и дворянства решительно вмешалось третье сословие. С момента вступления Рылеева Трубецкой непрестанно чувствовал у себя за спиной эту новую силу, напиравшую откуда-то снизу, из канцелярий, из первых крупных торговых контор, литературных и чиновничьих салонов. Купцы! Боже мой, Рылеев чуть не ввел в общество купцов! А когда миновала эта опасность, принялся за «катехизис», читателем коего предполагались уже вовсе простые солдаты. Тут заговорил в князе голос крови и класса. Политика, не доставлявшая до этих пор ничего, кроме тягости, заставила его внутренне распрямиться и вырасти.

Началась большая смертная игра против всех буржуазных сил, которые искали голоса и выражения в союзе с крупнодворянской оппозицией, пробуя внести в ее программу свои поправки и дополнения. Борьба против республики, против цареубийства, против единства сильной политической партии, против вооруженной борьбы с самодержавием, против ее пестелевского и рылеевского варианта – борьба, из которой Трубецкой вышел победителем.

Надо отдать справедливость князю. Если малодушно, лениво и бездарно все, что он предпринимал против правительства, то сколько блеска, остроумия и коварства вложил он в борьбу с «левыми». Провокации Сергея Петровича гениальны. Неподражаемы ловкость и находчивость, с которой он одурачил такого осторожного и умного противника, как Пестель. А яма, в которую Каховский стащил Рылеева?

Но прежде всего надо было прекратить вербовку новых членов, на которых опирался Рылеев. Трубецкой настоял на том, чтобы «не брать пустой молодежи, которая будет только болтать, кричать и наделает шуму… Но чтобы искать людей солидных, постоянных и рассудительных, на которых бы можно надеяться».

Затем Сергей Петрович обезопасил себя со стороны нелегальных писаний. Всеми силами настаивал он, что «ничего не должно писать и распускать такого, которое от чьей-либо неосторожности может причинить вред кому из членов общества и открыть самое его существование. Можно писать различные замечания и рассуждения касательно просвещения, нравственности… Но оные должны быть писаны так, чтобы не могли нанести писавшему каких-либо неприятных последствий. Так и было тогда положено».

Под давлением южан из-за границы выписали ручной литографский станок. Князь приготовил этой адской машине смиренную и, увы, бесславную будущность. Она не породила ни одной прокламации, не запятнала себя ни памфлетом, ни воззванием. 25 декабря Трубецкой так показывал высочайшему комитету: «Сего станка до сих пор у меня никто не требовал, и он еще и теперь лежит у меня неразвернутый. Его можно найти возле печки в комнате жены моей, где ванна».

Молодые буржуазные политики и Рылеев с ними не меньше Трубецкого боялись народной, массовой революции. В этом пункте обе фракции сходились, и взгляды свои формулировали с удивительной отчетливостью.

«Бедняк по чувству справедливости может сказать богатому: удели мне часть своего богатства. Но если он, получив отказ, решится, по тому же чувству правды, отнять у него эту часть силою, то своим поступком он нарушит самую идею справедливости, которая в нем возникла при чувстве своей бедности». И отсюда Оболенский выводил совершенно последовательно: «Есть ли право превращать эволюцию в революцию?» Насчет эволюции Рылеев не сдавался, спорил целые ночи напролет. Но от агитации, от издания нелегальных листков, сатирических песен и стихов для народа отказался навсегда. Договорились на том, «чтобы на нижних чинов влияния не иметь до окончательного решительного действия как для безопасности общества, так и почитая излишним открывать нижним чинам тайну цели нашей».

Но настоящая борьба за «тихую, бесшумную» революцию началась с приездом Пестеля.

Глава Южного общества побывал в Петербурге, чтобы добиться полного организационного и идеологического слияния обоих обществ, договориться о скором и одновременном выступлении, о составе директории, которая должна будет занять место свергнутого правительства, о системе выборов в Учредительное собрание, об освобождении крестьян с землею – словом, оказалось, что у Пестеля не только готов план переворота, но есть армия, и очень сильная, которую он в любой момент может мобилизовать. Сергей Петрович сумел скрыть ужас, который ему внушали и конституция Пестеля, и его сношения с революционными обществами Польши, и намерение создать народную милицию из солдат военных поселений. Пестель был осторожен. Надо было избежать острых разногласий с ним, иначе кто мог поручиться, что этот выскочка через головы князей не заведет непосредственных связей с петербургскими полками, «найдет средства завести здесь отделение, которое будет совершенно от