совещании декабристов, 13-го ночью, было окончательно решено «выходить без патронов».

Еще важнее казалась Сергею Петровичу другая мера. Он настаивал на том, что в начале восстания солдаты одни, без офицеров, должны бежать от одной казармы к другой, присоединяя к себе таким образом все новые революционные силы. «Сначала, когда полки будут идти один к другому, то нам не надо быть с ними или, по крайней мере, при первых». И только если соберется действительно сильный кулак, притаившиеся декабристы должны выскочить откуда-т о из подворотни и возглавить солдатские массы.

Какой-то мразью, предчувствием измены и гибели пахнуло на Рылеева от всех этих распоряжений диктатора. Он вмешивался, исправлял, воодушевлял. Через его квартиру каждую ночь проводили представители множества полков, заседания не прекращались ни на минуту, люди собирались беспрестанно, требуя приказания, советов, помощи. Диктатор показывался на полчаса, молчал, отказывался отвечать на расспросы и при этом успевал каждому подсказать маленькое червивое сомнение, крошечную надежду на сделку с правительством, томительную мысль о ненужности и бесплодности всего восстания. 10 декабря, то есть за четыре дня до выступления, Сергей Петрович ухитрился вырвать у своих товарищей формальное обещание, «что они разрушат общество», «объявят всем членам, что оно больше не существует», в случае прибытия Константина Павловича в Петербург.

Сколько ни приходило на сборный пункт офицеров, Сергею Петровичу все казалось мало, надежда на их полки – сомнительной, число – недостаточным. Оболенский наконец не выдержал, заметался, затосковал, взвыл.

Весь вечер прыгал он по комнате, повторяя без конца:

– Умрем, ах, как славно мы умрем!

Одиннадцатого на заседании ответственных руководителей разговор начал быть «таким томительным», что Рылеев должен был его оборвать коротким и резким приказом: всем быть на площади во что бы то ни стало.

Военные спрашивали, как же быть с крепостью, с дворцом. «Дворец должен быть священным местом. Если солдат до него прикоснется, то уже ни черт его ни от чего не удержит», – отвечал Батенков от имени правого большинства. Уже не слушаясь Трубецкого, назначил Рылеев всем без исключения присоединиться к своим частям и разделить их судьбу до конца. Вопреки воле Трубецкого сделал он ночью 13-го последнюю попытку уговорить Каховского на цареубийство. Все напрасно: воля к победе была сломлена, и наутро лучшие из декабристов бессознательно приступили к выполнению знаменитого «плана». Восстание разбилось прежде, чем было разбито.

Сидя в Алексеевском равелине и готовясь умереть, Рылеев каким-то образом сумел передать другу своему, Одоевскому, стихотворение, написанное на кленовом листке:

Когда же сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле ми голубине?

И полещу, и почию…

Это не крик вождя, разбитого в открытом бою.

Это ни с чем не сравнимая скорбь революционера, который доверился предателю и по совету его бесполезно растратил народные силы и предал на казнь своих сподвижников. Страшно умирал Рылеев, не зная даже, останется ли после него хоть один человек, чтобы начать сначала растоптанное дело.

Как раз напротив Кронверкского вала и того места, где вешали декабристов, наискось через небольшой канал стоит теперь небольшой белый дом. С его балкона через сто лет после казни декабристов говорил Ленин. Когда Рылеев корчился в петле, дома этого еще не было.

[1925]

Статьи о литературе

Через Ал. Блока к Северянину и Маяковскому

I

Александр Блок никогда не был революционером и реформатором.

Величие его поэзии не искало пурпурных и золотых слов.

Всегда большой и незабываемый, даже в пошлых образах, даже в поблекшей теме, он бесшумно переступил черту временного и ничтожного. Его влияние громадно, как влияние абстрактной идеи, тончайшей математической формулы.

Из сумерек социального упадка он вынес цветок мистической поэзии, бледный, но благоухающий, и в этом его величайшая заслуга. Но подражать Ал. Блоку, его полутонам, его лирике, выросшей без света и воздуха, его любви, затерянной в сером, холодном небе, невозможно и бесполезно.

Как всякое завершение – Блок неповторим.

И современная поэзия не совершила этой ошибки.

В беспорядочном бунте футуризма, каким бы скандалом он ни был, выразилась жажда жизни и творчества и желание и воля новых поколений.

Улица, прельщенная желтой блузой и развязными манерами, оценила новых героев и с улюлюканьем проводила их на Олимп русской литературы.

Теперь, обезвреженные и прирученные, подробно описанные критикой, русские футуристы далеки от своей площадной купели.

Два имени, в особенности, вошли в общее употребление и пошли по рукам: Игорь Северянин и Вл. Маяковский.

Начнем с прославленного эголирика. Он принес с собой радость, этот странный человек с мертвым лицом и глубочайшим голосом.

В ночных кафе, после трех часов ночи, перед ошеломленными профессионалами его «поэзы» кипели, как брага, цвели, как цветет счастье:

Пою в помпезной эпиталаме

(О, златолира, воспламенен!),

Пою безумье твое и пламя,

Бог новобрачных, бог Гименей…

Он дерзал любить и благословлять. Как отпущение грехов, цвели ландыши его весны, и форма стиха была как прозрачнейший лед.

Как много богатства и щедрости, и все это нам, «талантливым трусам и обнаглевшей бездари».

И только одну, непоправимую ошибку совершил Северянин. Вместо обнищавшего человечества он призвал к себе улицу, скверную и безнадежную улицу.

Кокотки зашелестели муаровыми шелками поэта. Все, бесславно увядшие и поношенные, цветными карандашами подчеркнули прославленную моложавость и прозрачность жалких лиц. Это была поэтическая косметика, крем и пудра Северянина.

А эти, бездарные и оскудевшие, наша знаменитая «чуткая» молодежь, беззаботно идущая на удобрение общественной почвы! И она причастилась.

Восторгаюсь тобой, молодежь!

Ты всегда, даже стоя, идешь!..

Когда-то поэт мечтал о хрустальном гробе, о сказочных похоронах своей души. Ну что же, желание исполнилось. Его сердце уже показывают за деньги, и не слишком дорого заплачено за публичное поругание. На помпезных поэзо-концертах подают «мороженое из сирени», «шампанское в лилии». Все стыдливые и тайные слова поэзии «распивочно и на вынос», со скидкой для учащихся, с бесконечными бисами – «очам души твоей», «болезнь» и «страх», «плач совести» и «хохот лиры» – все, все распродается!

Есть избранники; их жизнь – тайна и несчастие. Слава удовлетворяется их могилами, не смея запятнать самое страдание. Так жил и умер Тассо или Шекспир, о котором мы не знаем почти ничего. Так нищенствовал Сервантес и томился в течение сорока лет Поль Верлен.

Но есть и другие, для которых гений становится могильщиком.

Вычеркнутые из списка живых собственным величием, они жадно существуют, чтобы погибнуть