и прелесть старых сказок, которые все знают наизусть; они слетают с языка почти бездумно: – «Но с одним условием, – сказал принц. – Я женюсь только на той, которой придется впору это кольцо». Это необычное требование удивило короля и королеву, но кто же осмелится возразить любимому сыну, когда жизнь в нем угасает?

Начались поиски девушки, которая сможет надеть это кольцо на палец. По всей стране прошел слух: чтобы заполучить принца в мужья, нужно иметь очень изящные пальчики. Вскоре шарлатаны стали торговать секретными, запатентованными способами сделать их тонкими: обрезать кусочек, снять кожу, как кожуру с репки, намазать специальной жгучей жидкостью…

Наконец испытания начались – сначала для принцесс, маркиз и герцогинь, однако их пальцы, хоть и были от природы тоненькими, оказались все же толстоваты. За ними последовали графини, баронессы и прочая разномастная знать.

Затем перешли к девушкам-работницам. С мрачной решимостью при дворе перебрали всех служанок, кухарок, рабынь и, наконец, птичниц с их красными, перепачканными руками. Надеть крошечное колечко на их толстые пальцы было все равно что продеть веревку в игольное ушко. Все было тщетно. Наконец испытания были закончены – не осталось никого, кроме Ослиной Шкуры, сидевшей на фермерской кухне, в самом дальнем уголке. Но кому пришло бы в голову, что она может стать королевой?

«Но отчего же? – пробормотал принц из последних сил. – Пожалуйста, попросите Ослиную Шкуру прийти сюда». Кто-то засмеялся, другие стали возражать – нельзя же приводить это жуткое, вонючее страшилище в такую великолепную комнату! Но когда девушка протянула из-под ослиной шкуры маленькую ручку, белую, словно костяной фарфор, и кольцо точнехонько село ей на палец, все были поражены. Принц и принцесса поцеловались, и это был поцелуй истинной любви.

Ослиную Шкуру хотели было сразу же отвести к королю, но она попросила позволения переодеться. По правде говоря, эта просьба вызвала некоторое удивление, но, когда она появилась во дворце в своем прекрасном платье цвета летнего неба, все увидели, что глаза у нее голубые, как небо, а талия такая тоненькая, что ее можно обхватить пальцами одной ладони. Даже придворные дамы утратили рядом с ней все свое очарование. Король не мог не оценить будущую невестку, а уж королева была вне себя от радости. Сам же принц был едва в силах вынести такое огромное счастье.

Тут же начались приготовления к свадьбе. Были приглашены короли всех окрестных стран, даже восточные правители, с грозным видом восседавшие на своих огромных неповоротливых слонах. И тут появился он – отец невесты. Он узнал свою дочь и стал просить у нее прощения. «Как милостив Господь, – сказал он, – который позволил мне снова увидеть тебя!» Плача от радости, он нежно обнял ее. Все были счастливы за него, и будущий муж принцессы пришел в восторг, когда узнал, что его тесть – могущественный король.

При этих словах Анриетта де Мюра захихикала, разрушив чары сказки.

– Пришел в восторг! Я прошу прощения, но еще бы ему не быть в восторге! Месье, ваш принц – просто ублюдок. Бесхребетный мерзавец. Я хочу сказать – вся эта история с тортом и кольцом была совершенно излишней. Ему следовало всего лишь постучать в ее дверь! Зачем все так усложнять? А теперь он радуется, что у его извращенного тестя большие связи? Выходит, мораль вашей сказки в том, что мужчины – малодушные говнюки?

Анриетта всегда говорит так пугающе быстро, словно ее несет поток мыслей, и она сама не знает, на какой берег они ее выкинут.

– Не вполне, – добродушно усмехается Перро.

– Следите, пожалуйста, за своим язычком, мадам де Мюра! – говорит аббат. Он знаток всех мертвых языков – латыни, греческого, иврита и сирийского, – и ему часто кажется, что любая фраза, произнесенная теплыми дышащими устами дамы, оскорбляет его нежные чувства. К тому же он большой любитель эвфемизмов – акт физической любви он со скованной, отстраненной ухмылкой называет «хрустом яблока», а проституток – «уличными нимфами», – и поэтому прямота Анриетты ему всякий раз претит. Не выдержав ее стального взгляда, он опускает глаза, совершенно случайно скользнув ими по ее декольте.

– А король ее, значит, «нежно обнял»? Каков эпитет! – продолжает Анриетта с явным отвращением, а лицемерный аббат пожирает глазами ее грудь. – Вы ни словом не упомянули о том, что она чувствовала в это время. Может, застыла от ужаса, может, ей казалось, что ее вот-вот вырвет? Где же сказки, в которых королей наказывают за их преступления?

– По крайней мере, все кончилось хорошо. – Перро выдавливает из себя улыбку, чтобы сохранить легкий тон, одновременно пытаясь вернуть себе власть над собственной сказкой. Он говорит с Анриеттой как с дочерью. – Ее отец нарушил естественный порядок вещей, но теперь все вернулось на свои места, как и было задумано Богом. – Он произносит это, глядя на аббата, инстинктивно чувствуя, что того нужно постоянно отвлекать и успокаивать, но он и так уже отвлекся. – Мне хочется думать, что мораль этой сказки такова: лучше претерпеть величайшие тяготы, чем уклониться от своего долга.

– Долга перед кем, – раздается чистый голос мадам д’Онуа, которая стоит у камина, – если не перед королем?

Шарль Перро поворачивается к хозяйке салона. Ее голова слегка откинута назад, и в ее прямой осанке он улавливает дрожь возбуждения. Шарль привык к параноидальной атмосфере Версаля, но даже здесь говорить столь откровенно о королевской особе все же несколько рискованно.

– Перед добродетелью, – осторожно отвечает Перро. – И наш король, храни его Господь, является воплощением добродетели, хотя другие, возможно, не столь в этом преуспели. И все же мы должны уважать то, что Бог поставил их на это место, а значит, имел на это свои причины. Такова – как вы, я уверен, слышали в проповедях аббата – доктрина Божественного права.

– Но кто же решает, что есть добродетель? Кто из людей это решает?

– Справедливое замечание. Можем ли мы в таком случае согласиться, что мораль состоит в том, чтобы не судить по внешности? С этим-то вы не станете спорить?

– Но ведь тонкие пальцы принцессы выдают ее благородное происхождение, не так ли, месье Перро? А служанки у вас толстопалые. Ваша мораль не вполне ясна.

– Признаться, я и не подозревал, что этот салон сказок – еще и арена для критики, мадам. Возможно, я зашел не туда и случайно рассказал бабушкину сказку об Ослиной Шкуре Французской академии.

Кое-кто смеется, но мадам д’Онуа серьезна.

– Вы правы, – признает Перро, склоняясь под ее взглядом в изящном поклоне. – Возможно, мне следует поработать над моралью. Но мне хочется закончить так: «Вероятно, в историю об Ослиной Шкуре трудно поверить, но пока в этом мире есть дети, мамы и бабушки, ее будут помнить».

– О, женщине не так уж трудно в