нее поверить, – мрачно замечает Анриетта. – На любой парижской улице вы можете увидеть десятки таких Ослиных Шкур, если только приглядитесь, месье.

– Однако мы здесь не для того, чтобы исследовать реальность, – заявляет Перро, снова обретая уверенный тон. – Так ведь? Мы не за этим пришли сюда, – он обводит жестом комнату, – в этот светлый уголок цивилизации, на этот Парнас! Мы приходим сюда, чтобы укрыться от реальности в человеческом воображении, способном спрясть чистое золото из соломы грубой реальности! В этом и заключается великое наслаждение искусства. Мадам д’Онуа, если позволите, та сказка, что вы рассказывали ранее, – о синей птице, которая каждую ночь навещает свою возлюбленную в заточении с драгоценностями в клюве; о чудесном зеркале, где каждый предстает таким, каким хочет быть; о яйце, в котором прячется золотая карета; о говорящем пироге! Она вызвала у меня удивление и ностальгию – это греческое слово, как вы наверняка знаете, означает «боль от старой раны». Ностальгия! Настоящая conte de fées[3] – если воспользоваться вашим собственным термином, мадам, – возвращает нам яркое сияние детства. Возвращает наше «я», которое мы считали утраченным.

Возможно, Шарль несколько преувеличивает: он ведь знает, что его сказка затрагивает и явления реальной жизни – власть дворян, жестокое неравенство этого мира, грязные мужские желания. Но знает он и другое: подобные салоны не привлекают внимания литературных цензоров только потому, что здесь, как говорят, торгуют мишурой. Как там выразился критик де Вильерс? «Ленивые и ограниченные женщины» развлекаются фривольными историями, «как мушками и ленточками». Перро думал прийти сюда развеяться, отвлечься от гнетущей пустоты дома. Думал отдохнуть от политики.

– Возможно, мы слишком строги, – говорит мадам д’Онуа, решив наконец прекратить этот спор. Она не в силах бранить Перро после столь красноречивых восхвалений ее салона. Кроме того, теперь она видит, как сильно ему хочется понравиться, и это вызывает у нее какое-то теплое чувство. – Просто ваша репутация бежит впереди вас, месье Перро. Это была очень хорошая сказка для первого раза – остроумная, красивая, без единого лишнего слова. Браво!

В ответ на эту реплику раздаются аплодисменты – отчетливые вежливые хлопки. Кузина Телесилла хлопает громче всех. Звучит музыка. Чтобы гости не засиживались на одном месте, по салону расставлено несколько маленьких столиков из букового и черного дерева, резных и частично позолоченных, а на них высокими горками лежит миндальное печенье пастельных цветов или стоят подносы с малиновыми и крыжовниковыми прохладительными напитками.

– О, да это же Шарль Перро! – восклицает аббат и, пошатываясь на высоких каблуках, шагает, разумеется, к нему – мужчина к мужчине. Парик на аббате цвета церковных свечей, глаза, как всегда, тонут в отвисших огромными мешками веках, как будто его лицо хочет специально продемонстрировать, что их обладатель не спит ночами, проводя их за сочинением стихов. – Я не видел вас на своих придворных проповедях с тех пор, как ваша жена ушла от нас на небеса, к Господу, хвала ему. Но вы как раз тот самый человек, которого… Скажем так, я очень хочу увидеть себя принятым во Французскую академию, о чьих священных залах вы уже упоминали… это кажется естественным шагом для литератора, отдавшего столько лет служению изящной словесности… и я полагал, что вы могли бы дать мне совет, как добиться избрания, когда откроется вакантное место.

Аббат видит в салонах прежде всего возможность завести связи и не стесняется рекламировать свой поэтический гений – в его последней книге «Галантные стихи» рифмованные строчки перемежаются с восторженными отзывами его поклонников.

– Но это пожизненная должность, и я надеюсь, что никто из нас в ближайшее время не встретится с нашим Создателем, – твердо отвечает Перро.

– Разумеется, но ведь пути Господни неисповедимы, не так ли? Остается смиренно надеяться! Кроме того, я ищу издателя для своей новой большой поэмы «Священная пастораль» – вы, полагаю, знаете Барбена, у которого есть свой магазинчик неподалеку от Сент-Шапель…

Ну конечно, думает Шарль. Рифмованные двустишия льются из аббата столь же неустанно, как дерьмо по новой парижской канализации, в вечном поиске выхода.

После нескольких минут беседы о политике, во время которой Шарль ни на миг не забывает о присутствии мадам д’Онуа, он кое-как отделывается от аббата и направляется к столику с напитками. Этим маневром ему удается привлечь внимание хозяйки, к чему он почти неосознанно и стремится.

– Мадам д’Онуа, я не представился должным образом.

– О, вы не нуждаетесь в представлении. Вся Франция знает Шарля Перро.

– Пожалуйста, зовите меня Шарль.

– А вы можете называть меня Мари, если хотите, хотя мне порой кажется, что в Париже всех зовут или Шарль, или Мари. Различие только в поле.

– Это правда – должен признать, что мою жену тоже звали Мари, – улыбается Перро.

Эта Мари, оказывается, вовсе не холодная. Первое впечатление было неверным: у нее милое мягкое лицо с идеально изогнутыми бровями, полными губами, маленьким подбородком, а в ее теплых карих глазах светится лукавая доброта. На ней бледно-голубая тальма, а в ложбинке под горлом, чуть подрагивающей, когда она сглатывает, поблескивает жемчуг. Шарль догадывается, что лет ей должно быть не меньше тридцати, но выглядит она все еще молодо – лишь несколько морщинок на лбу проступают сквозь пудру. И в то же время Шарль сразу чувствует, что ее жизнь – большой спектакль, в котором ни на миг не должно промелькнуть ни малейшего намека на то жалобное, беспомощное «я», которое живет в каждом из нас. Пожалуй, ее игра настолько безупречна, что она и сама обманывается, считая себя неуязвимой.

– Поздравляю вас с новой сказкой, месье, – добавляет она, и в тоне ее звучит несколько двойственная нотка, намекающая, что она пока еще не составила определенного мнения.

– О нет. Это сказка из моего детства, которую я всегда с нежностью вспоминаю. Вся заслуга принадлежит моей няне. Она была прекрасной рассказчицей.

Перро надеется, что такая скромность сыграет в его пользу. Многие женщины находят ее обезоруживающей.

– Как необычно слышать от мужчины похвалы кому-то, кроме себя! Да еще и женщине! – отвечает Мари. Уж не сарказм ли это? Шарль не вполне уверен. – О, но вы блестяще осовременили эту сказку.

– Инцест не устаревает, к сожалению, – отвечает Шарль. Эта фраза в первый момент кажется остроумной, но, едва слетев с губ, звучит уже иначе. У Шарля возникает тревожное чувство, что разговор испорчен.

– Нам полезно услышать мужскую точку зрения – мы знаем, что вы здесь в меньшинстве.

– Мне тоже полезно услышать женскую точку зрения: в нашем доме женщин меньше, чем мужчин.

– У вас сыновья?

– Двое. С тех пор, как умерла моя жена, я сам занимаюсь их воспитанием.

– Их счастье, что у них такой заботливый отец. И вы больше никогда не женитесь?

– Великодушный Господь не