На тридцатой секунде я сделал ложный рывок вправо и ушёл влево. Он взял меня за плечо, развернул и толкнул обратно в центр, почти без злости, — так заталкивают в загон телёнка. Я устоял и попробовал ещё раз, ниже, под руку. В этот раз он ударил локтем, сверху вниз, коротко — по касательной над бровью, ровно настолько, чтобы не отправить меня в темноту, но чтобы залило глаз. Я отшатнулся, и он тут же занял освободившееся место, отрезав меня от южной стороны. Кровь пошла быстро и сразу мешала. Я вытер её ладонью, размазал и понял, что вытирать бессмысленно.

Полторы минуты. Тело, в котором я сидел, не давало мне ни одного из тех решений, которыми я привык пользоваться. Не хватало ни массы, чтобы продавить, ни длины руки, чтобы достать первым, ни привычки самого этого тела к боли — оно каждый раз честно отдёргивалось прежде, чем я успевал решить, надо ли. Из круга шире этого я когда-то выходил за четыре секунды и не помнил, чтобы это было трудно.

Я перестал искать выход и начал искать ошибку. У всякого, кто держит площадку, есть сторона, которую он держит хуже, и это почти всегда сторона его собственной ведущей руки — потому что туда он привык бить, а не смотреть.

Артём был правша. Я пошёл прямо на него, в грудь, без обмана, и он сделал именно то, что делают в таком случае: встретил меня правой. Я поднырнул под удар, поймал его за пояс и потянул вниз и на себя, добавляя к его весу свой.

Мы упали вместе. Бечёвка была в двух шагах. Я не дополз: он оказался сверху и придавил меня к земле всей массой, и вот здесь разница в тридцать килограммов закончила разговор. Я поворочался, попробовал уйти в сторону через мост и почувствовал, как под лопаткой что-то отозвалось нехорошим, коротким звоном.

— Три минуты, — сказал Гуров и захлопнул крышку.

Артём слез с меня и подал руку. Я взял.

— Простите за бровь, господин.

— Ты держал плохо, — сказал я. — Дуга у тебя правильная, но ты меня видишь только когда я двигаюсь. Когда я стою, ты смотришь мне в лицо. В лицо смотреть не надо.

Он посмотрел на Гурова. Гуров не смотрел ни на кого — он достал из нагрудного кармана книжку в потрёпанной обложке, послюнил карандаш и что-то записал, коротко, в одну строку.

— Завтра отдых, — сказал он. — Послезавтра то же самое.

— Завтра тоже.

— Послезавтра, молодой господин. — Он убрал книжку. — Бровь у вас разойдётся при первом же ударе, и мне придётся объяснять её сиятельству, откуда у её сына шов на лице за неделю до инициации.

Я не стал спорить и во второй раз. Это тоже было полезно узнать: где именно он упирается.

Бровь затянулась к вечеру. Не зажила — затянулась, стянулась розовым рубцом, который к ночи побледнел и на ощупь оказался ровнее окружающей кожи. Утром от него остался тонкий белый след, и я стоял перед зеркалом в ванной и разглядывал его, поворачивая голову к свету. Шрам был. Просто выглядел он на пять лет, а не на четверо суток.

Из зеркала на меня смотрело чужое лицо, к которому я до сих пор не привык: белые волосы, чёрные глаза без видимого зрачка, слишком тонкая для мужчины челюсть. Тело мальчишки, которого я не знал и уже никогда не узнаю, перестраивалось под меня быстрее, чем я успевал решить, во что его перестраивать.

Внизу опять пахло едой. Ирина сидела за столом с газетой, которую не читала: страница была одна и та же, что и вчера. Она подняла голову, увидела мою бровь и не сказала о ней ничего.

— Тебе испекли, — сказала она вместо этого. — Не я. Настасья Петровна помнит, что ты любишь с изюмом, а я не помню.

Она подвинула тарелку и сразу же убрала руку, чтобы я не заметил движения.

Я сел и стал есть. Булка была тёплая, изюма в ней было слишком много, и он весь скопился внизу, и это оказалось важнее, чем всё, что я делал в этом доме последние два дня. Я не мог этого объяснить и не пробовал.

— Гриша.

— Да.

— Ты не обязан ничего говорить. — Она смотрела в газету. — Я просто хотела, чтобы ты знал, что я не спрашиваю.

Я доел и подумал, что ко мне подходили с очень многим — с приказами, с просьбами, с ножом, один раз с ребёнком на руках, — но никто ни разу не подошёл, чтобы сообщить, что спрашивать не станет.

— Спасибо за булку, — сказал я. Она наконец перевернула страницу.

На третий день я вышел за сорок секунд.

Артём стоял правильно — он послушал и перестал смотреть в лицо, — но я уже знал длину его шага и знал, что он не переставит ногу второй раз подряд, если первый раз получился. Я загнал его к северной стороне, где земля просела, на двадцать восьмой он оступился на выбоине, и дальше было делом техники.

Я перешагнул бечёвку и обернулся. Гуров держал часы открытыми, но смотрел при этом на меня.

— Сорок одна секунда, — сказал он.

— Ставь второго.

Кузьме было хорошо за сорок, и он был тяжелее Артёма килограммов на двадцать. Вдвоём они меня не выпустили. К этому я был готов; интересно было другое — как именно они меня не выпустили, и я потратил на это все три минуты, ни разу всерьёз не попробовав выйти.

Они работали в паре плохо. Кузьма закрывал сектор и ждал, Артём двигался, и между ними всё время оставалась щель, в которую я успевал войти и не успевал протиснуться. Чтобы её закрыть, им надо было разговаривать, а они не разговаривали. Кузьма достал меня дважды. Один раз в корпус, справа, и после этого дышать полной грудью стало нельзя.

— Хватит, — сказал Гуров, не дожидаясь трёх минут.

Он подошёл, положил мне ладонь на бок и надавил двумя пальцами, коротко, и я не издал ни звука, но он всё равно снял руку и переменился в лице.

— Ребро.

— Трещина.

— Это и есть перелом, молодой господин. Неполный.

— Утром пройдёт.

Гуров помолчал. Потом достал книжку, открыл её, посмотрел в неё и убрал обратно, ничего не записав, и это было первое, что он сделал за три дня не по уставу.

Ребро прошло к утру. Я проверил его тем же способом, каким он проверял, — надавил двумя пальцами, — и