— Отчего же вы молчали?

— Оттого, что ждал.

— Чего?

— Чем кончится, — просто ответил Филатов. — Я на этом корабле — человек чужой. Меня не любят, и я знаю, что не любят, и знаю, за что. И у меня одно преимущество перед всеми вами. Я умею ждать.

Он прикрыл глаза. Больше он про это не сказал ничего, и я не спросил, потому что человек в таком состоянии говорит то, чего не сказал бы здоровым, и пользоваться этим было бы подло.

— Вершинин, — уже с закрытыми глазами добавил он.

— Да, ваше благородие?

— Вы понимаете, что вы со мной сделали?

— Я вас лечил.

— Вы меня погубили, — сказал Филатов. — Я вам теперь должен. И должен не деньги, которые можно отдать, а жизнь, которую отдать нельзя. Я под вас три месяца подкапывался, и мне это было удобно. А нынче я не могу.

Он поглядел на меня.

— Отчего не можете?

— Оттого, что не подличают с тем, кто тебя вытащил. — Он отвернулся к переборке. — Вы мне сделали худшее, что могли.

* * *

Я вышел от него и не почувствовал никакого облегчения. Неделю назад этот человек стоял со мной на баке и мягко объяснял, что секреты на кораблях кончаются одинаково. Он давил, и давил умело, и я не знал, чего от него ждать.

А теперь он лежит у меня и не может продолжать. И это хуже, потому что человек, который тебе должен и от этого мучается, опаснее того, кто тебя просто не любит. Долг жжёт, и однажды он от него избавится — я только не знаю как.

Корабль тем временем истолковал всё по-своему. Евдокимов сказал мне об этом прямо, на другое утро.

— Андрей Ильич, вы бы знали, что говорят.

— Про лейтенанта?

— Про всё. Считают, — сказал боцман.

— Кого считают?

— Порядок. Первым Дроздов был, второй лейтенант. Спорят, кто третий.

— И что, всерьёз спорят?

— Не то чтоб всерьёз, — Евдокимов поморщился. — Смеются вроде. А сами считают, Андрей Ильич. Смех смехом, а счёт счётом.

— И как считают?

— Разно. Кто говорит, что по чинам пойдёт, раз с матроса на офицера перескочило. Кто говорит, что по вахтам. Я вам, помните, месяц просил.

— Помню.

— Не вышло и недели, — сказал боцман.

* * *

Прошка донёс мне вторую половину, и вторая половина была занятнее.

— Вашбродь, а про вас тоже говорят.

— Что говорят?

— Дык хорошее… — служитель замялся. — Говорят, что бабка бабкой, а лекарь-то вытащил. Обоих.

— И что?

— И то, что, стало быть, лекарь сильнее.

Вот тут я и почувствовал то, что чувствовал редко. Мне стало противно.

Я уже три месяца воюю с этой бабкой. Я доказываю, что человек падает от рассеянности, а не от гадания, и что болезни идут от воды, жары и грязи, а не от сглаза. А корабль взял и решил иначе.

Они не перестали верить в старуху — просто поставили меня с ней на одну доску и стали смотреть, кто кого. И выходит, что чем лучше я работаю, тем крепче они верят в то, с чем я воюю.

И отказаться от этого я не мог: через два часа мне предстояло идти к капитану с предложениями по борьбе с жарой, а предложения эти надо было провести, и провести быстро.

А люди охотнее исполняют приказания того, кого считают сильным. Стало быть, я приму эту славу, которой не хочу, и пущу её в дело.

Гадость, а деваться некуда.

* * *

К капитану я, впрочем, опоздал. Я шёл со своими предложениями и по дороге репетировал, как их изложу. А выйдя на палубу, увидел, что половина уже сделана.

Над шканцами и частью верхней палубы растянули тенты. У люков поставили парусиновые раструбы, которые ловят ветер и гонят его вниз. Позже я узнал, что называются они виндзейлями. Все койки вынесли наверх и разложили для просушки.

Головнин стоял у грот-мачты и смотрел, как выносят.

— Вершинин.

— Ваше высокоблагородие.

— Вы ко мне?

— К вам. Только я, кажется, опоздал.

Он поглядел на меня без выражения.

— Отчего опоздали?

— Оттого, что всё, с чем я шёл, у вас уже делается.

— Не всё, — сказал капитан. — Говорите, с чем шли.

Я изложил три пункта и не стал прибавлять четвёртого, потому что помнил, что бывает, когда просишь много.

— Первое. Тяжёлых работ с одиннадцати часов утра до двух пополудни не производить. Переносить на утро и на вечер. Второе. Воду выдавать не по часам: пить понемногу и часто. Чтобы у бочки стоял человек и никого не торопил.

— Третье?

— Совсем мелкое. Кто работает на солнце, пусть кладёт под шляпу мокрый платок и снова смачивает его, когда тот высохнет.

Головнин помолчал.

— Про работы, — он повернулся ко мне. — Отчего с одиннадцати?

— Оттого, что солнце в это время стоит высоко и тень от мачт короткая. И оттого, что все, кого я нынче лечил, свалились между полуднем и двумя.

— Все?

— Все четверо, ваше высокоблагородие.

— Я об этом думал, — сказал капитан. — Хорошо, что и вы посчитали. Сделаем.

Он кивнул старшему офицеру.

А я понял, что он это всё завёл до меня. Тенты, виндзейли, просушка коек, окуривание нижней палубы — всё это делалось с утра, до того, как я явился со своими бумагами. Он ходил на «Диане» в Камчатку кругом Африки, год просидел под англичанами в Симансской бухте и ушёл у них из-под носа, а после два года провёл в японском плену.В тропиках он бывал, и не раз.

Он знал, что будет, ещё в Портсмуте. Я шёл к нему как человек, который несёт капитану спасение, а вышло, что принёс три мелочи: он одобрил все три и одну даже похвалил.

И, честно говоря, это было лучшее, что могло случиться.

* * *

Любушин, впрочем, испортил мне настроение к вечеру.

— Андрей Ильич, — сказал он, отловив меня у трапа. — Вы мне скоро всю патоку изведёте.

— Много ушло?

— Много. Вы её в воду кладёте, они пьют вёдрами. И полотно ваше: вы его на подкладки режете, а его до Рио сохранить надо.

Он развёл руками.

— Арсений Кузьмич, у