нечем. И второе: у него пульс уже нитка, сто тридцать шесть и мелкий. Возьмём сейчас — он не проснётся.

Я приготовился к спору, а спора он не начал.

Постоял, глядя на Филатова, и вот тут я заметил то, чего не заметил бы месяц назад.

Новицкий стоял на самом солнце, без шляпы. Лицо у него было серое, с землистым отливом. И, стоя, он на секунду положил ладонь на грудь, слева, и тут же убрал.

Я отметил это и промолчал.

— Дозвольте четверть часа, ваше благородие, — вместо этого сказал я. — Я буду лить и считать пульс. Ежели через четверть часа не взмокнет лоб и пульс не станет реже, делайте по-своему, и мешать я не стану.

— А ежели взмокнет?

— Тогда мы его вытащим.

Новицкий помолчал.

— Считайте своё время, — сказал он наконец. — Подпишу я.

Уступкой это не было.

* * *

Примерно через семь минут Филатов застонал. Потом открыл глаза.

Тут началось скверное. Он не узнал никого.

Он мутно поглядел на меня, потом на матросов с парусиной и заговорил быстро и бессвязно: в его речи были слова про рязанское имение и про какого-то Петра Кузьмича. Потом попробовал сесть.

— Держите его.

— Ваше благородие, лежите!

Филатов дёрнулся, вырвал руку и крепко ударил меня по запястью. Кругом загудели.

— Не вязать! — сказал я громко. — Слушайте меня. Это не буйство и не помешательство. Это от жара.

— Дык он дерётся!

— Он не понимает, где он. У него голова печётся, и оттого ему мерещится невесть что и говорит он бессвязно. Это часть болезни. Держите за плечи. Не за руки и не поперёк, а за плечи, и мягко. Ежели скрутите, он станет рваться сильнее и сам себе повредит.

Я поймал его руку и прижал. Двое взяли его за плечи, и он ещё подёргался и затих.

Лить мы не переставали. Через пару минут он перестал говорить и стал дышать ровнее. Потом я поймал пульс.

Сто двадцать. Через несколько минут он стал реже.

Прошло уже довольно много времени, и мне очень захотелось, чтобы Новицкий этого не заметил. А он заметил.

— Считайте дальше, — сказал он.

Я положил ладонь Филатову на лоб. Лоб был влажный. Я сперва не поверил и провёл рукой ещё раз, от волос к брови, а потом полез под мышку.

Влажно. Он вспотел. Тело снова включилось.

То, что отказало полчаса назад, заработало снова. Кожа стала отдавать воду, вода стала испаряться, и человек начал охлаждаться сам, а не только благодаря нашим вёдрам. Дальше дело пойдёт, ежели не свернёт.

— Ваше благородие. Мокрый.

Новицкий наклонился и потрогал сам. И сказал только одно:

— Гм.

Я сел на палубу. Сел прямо там, где стоял на коленях, и немного посидел. Руки у меня в эту минуту дрожали; я это заметил и убрал их с колен. Всё это время я работал ровно и говорил уверенно, потому что при людях иначе нельзя. А уверенности у меня не было.

Я знал, что делаю правильно. И знал, что этого может не хватить, потому что у меня нет ни льда, ни ванны, ни того, чем в моё время сбивают жар за четверть часа. У меня были вёдра забортной воды и две тряпки.

— Прохор. Питьё.

— Тёплое?

— Непременно. С солью и патокой, как всегда.

Прошка кивнул и убежал, и это было хорошо тем, что объяснять ничего не пришлось. Я это питьё завёл в августе, при морской болезни. Потом поил им людей на помпах в шторм. Потом поил Дроздова после воды.

На корабле его уже знают все, зовут «лекарской водой», и никто не спрашивает, отчего оно с солью. Человек с потом теряет соль, и оттого одной водой его не отпоить. Это я объяснял трижды, а в четвёртый раз объяснять не стал.

Поили мы его с ложки, малыми глотками и долго. Филатов глотал и не открывал глаз.

— Ваше благородие, слышите меня?

Он чуть кивнул.

— Пейте. Не разом, а понемногу.

К третьему часу он уже понимал, где находится, и отвечал односложно. Я его осмотрел ещё раз. Пульс — сто четыре. Кожа влажная. Дышит ровно.

Вот только выздоровлением это не было. Человека, которого протащило через такое, нельзя считать спасённым, потому что через сутки его может свернуть обратно. У него поджарены почки, побито всё, что грелось, и любой из пострадавших органов может отказать через день. Так что я велел снести его вниз, в лазарет, вечером, когда спадёт жара.

И приставил к нему Прошку на всю ночь.

* * *

Разговор вышел на другой день, к вечеру. Филатов лежал у меня, и слабость его была заметна: голос сел, лицо осунулось, он всё время просил пить. Я пришёл его смотреть после обхода.

Пульс — восемьдесят два. Кожа влажная. Мочился — и это было главное, потому что при таком ударе почки садятся первыми.

— Идёте на поправку, ваше благородие.

Он поглядел на меня и заговорил.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Отчего вы не отворили мне кровь?

Такого вопроса я не ожидал.

— Оттого, что вам от этого стало бы хуже.

— Мне сказали, что штаб-лекарь был за.

— Штаб-лекарь не был за. Он спросил, чем я стану отвечать.

Филатов помолчал.

— И чем вы стали отвечать?

— Четвертью часа, — сказал я. — Я попросил четверть часа и обещал, что ежели не выйдет, он сделает по-своему.

Он некоторое время лежал, глядя на бимс.

— Знаете, что мне странно?

— Что?

— Что вы не торжествуете.

— А чему тут торжествовать, ваше благородие?

— Тому, что вы оказались правы. Я вас, Андрей Ильич, все эти месяцы проверял: и на шканцах, и в кают-компании, и у люка, когда вы босиком ходили. И вы, я думаю, это знаете.

Он повернул голову.

— Знаю.

— И вот я лежу в вашем лазарете: вы меня вытащили.

Я молчал: говорить тут было нечего.

— Про ящик, — сказал вдруг Филатов. — Вы, верно, думаете, что я про него не знаю.

Я не двинулся.

— Я про это не думал.

— Врёте, — он усмехнулся, и усмешка вышла слабая. — Я, Андрей Ильич, вахтенный офицер. Я бумаг не подписываю, но вижу, что грузят и что при этом пишут. И я про этот ящик знаю дольше вашего.

Он перевёл