Пристав, увлеченный идеей о некоем заговоре, с еще большим воодушевлением принялся изучать предоставленные материалы. Отдохнув после бессонной ночи, он продолжил знакомиться с копиями документов, которые могли помочь в расследовании.

Копии заметок доктора медицины, профессора Иона Ковача

Возможно, моя терапия и методы дадут свои плоды. С тех пор как Ботезату начали выдавать бумагу и мелки, он ни разу не пытался покончить с собой или наброситься на меня или медперсонал. Это наталкивает на мысль о великой силе искусства и творческого вдохновения, которое способно прояснять человеческий ум.

Ботезату довольно любезен, если позволять ему рассказывать все, что он хочет. Ни в коем случае нельзя хотя бы на каплю сомневаться в его особой миссии и предназначении. Иначе он замыкается в себе и становится холодным и безразличным. Иногда он может рассуждать часами о том, кто ближе к человеку – Бог или дьявол, и каждый раз у него появляются какие-то новые доводы. Если Ботезату достаточно благодушно настроен, то даже милостиво соглашается позволить мне порассуждать вместе с ним, но если совсем не расположен к беседе, то из его уст льется презрение, и, выпалив какой-нибудь длинный монолог, пациент снова погружается в молчание.

Иногда он рисует, почти не останавливаясь. Великолепный мужской портрет на стене уже закончен. Он действительно привлекает внимание. Глаза на портрете – как живые. Они необъяснимым образом гипнотизируют и внушают потаенный страх. В них – само средоточие железной воли и какого-то чувственного зла. И уж если даже мне становилось не совсем уютно под проникновенным взором темных глаз, то трудно представить, что испытают более уязвимые и чувствительные души. Боюсь, если выставить этот портрет где-нибудь в галерее искусств, не обойдется без женских обмороков. Но тем больше я испытываю уважение к бедному Ботезату, чей яркий талант вынужден прозябать здесь, хотя мог бы иметь признание и почет.

Как порой несправедлива жизнь…

Чем дольше я смотрю на портрет, тем больше у меня возникает чувство, что я где-то видел его. Глаза, полные страсти, смотрят прямо в душу, и я почти слышу безмолвный приказ подчиняться. Такой человек, пожалуй, не вынесет и доли неповиновения или неуважения. Он скорее жестоко расправится с неугодными, чем позволит хоть на каплю усомниться в своей власти.

И откуда у меня такие мысли? Наверное, я чересчур много провожу времени с Ботезату. Признаюсь, он стал моим самым интересным пациентом. Он невероятно умен и всесторонне образован. Все-таки как жаль, что Павел Ботезату заперт в этих стенах. Я приложу все усилия, чтобы помочь ему. Не хотелось бы, чтобы он закончил свои дни в психиатрической лечебнице.

Когда я прошу рассказать его больше о человеке с портрета, лицо Ботезату приобретает благоговейное выражение.

– Это мой Князь, – шепчет он и молитвенно складывает ладони. – Он уже здесь. И я жду, когда он призовет меня, чтобы служить ему и стать его первосвященником.

– Как же это произойдет? – спрашиваю я, стараясь не вспугнуть его. Но в такие мгновения Ботезату словно погружается в молитвенный транс, и ему можно задавать любые вопросы. Ну или почти, потому что порой он резко приходит в себя и смотрит на меня с подозрением, будто я хочу выведать его сокровенные тайны. Я же пытаюсь убедить его в том, что расспрашиваю не из праздного любопытства.

– Вы все лжете, – говорит он с холодным высокомерием. – Но я не позволю глумиться… Он не прощает никого, если заподозрит в малейшем неуважении. Вы еще пожалеете, но будет поздно!

Я стараюсь не реагировать на обидные замечания и сохраняю спокойное благодушие, иначе Ботезату легко уходит в себя.

– Откуда явится Князь? Он ведь человек?

Ботезату может глубоко вздохнуть и долго мысленно что-то обдумывать, прежде чем дать ответ.

– Он – больше чем человек. Он отмечен особой силой и властью. После того как он оставит свою метку – вы не будете прежним.

– Именно это вы делали со своей паствой? – осторожно спросил я, боясь разозлить Ботезату, но он кивнул.

– Именно так. Мы готовились к его пришествию.

– Простите меня, отец Павел, но откуда вы это знаете? Как вы поняли, что нужно делать?

Он с искренним удивлением посмотрел на меня, недоумевая, как можно задавать такие глупые вопросы.

– Мне было видение: Красный Ангел – его вестник и соратник – возвестил о пришествии Князя. Он повелел мне собрать людей, чтобы служить ему. А кто я такой, чтобы не подчиниться?

Я сделал вид, что понимаю.

– И об особенностях причастия тоже он вам рассказал? О том, что нужно вкушать кровь?

Ботезату покачал головой, снова посмотрев на меня со снисхождением.

– Удивляюсь вам, профессор, как вы смогли получить блестящее образование, но при этом не понимаете таких простых вещей.

Я развел руками, признавая его правоту.

– Поэтому я вас и спросил. И я думал, что раз у нас с вами доверительные отношения, то вы можете мне спокойно все открыть. Скажите же мне: зачем вкушать кровь?

Я снова выслушал целую тираду о том, какой я недогадливый, но в конце Ботезату добавил:

– Кровь – это жизнь, профессор. Кто ее принимает в себя – тот принимает и вечность.

– То есть, если я хочу жить вечно, мне стоит выпить чужой крови? – спросил я, невольно внутренне содрогаясь.

Послышался вздох.

– Увы, профессор. Просто выпить крови недостаточно. Нужна особая кровь. И особое действо. И только Князь и Ангел могут подарить вечную жизнь. Но жизнь не на небе, а прямо здесь – на нашей грешной земле.

– Хорошо, допустим, это произошло. Как это происходит? Что нужно, чтобы стать бессмертным?

У Ботезату как-то по-особенному заблестели глаза.

– Знаете, иногда вы нравитесь мне, профессор. И если не будете задавать глупых вопросов или подвергать сомнению власть Князя, я поделюсь потом с вами бессмертием. Хотите?

Увлеченный разговором, я ответил, что непременно хочу, посмеиваясь про себя. Правда, изо всех сил старался ни в коем случае не показать этого.

– Тогда вам придется немного подождать, – с серьезным видом заметил Ботезату. – Когда я смогу завершить начатое и получу благословение Князя, я не забуду о вас. Обещаю.

– Договорились!

Я даже пожал его руку – крепкую и жилистую.

* * *

Теперь вся комната, где спит Ботезату, почти сплошь покрыта рисунками. Это удивительное по яркости и силе композиции огромное полотно, собранное из отдельных образов. Комиссия будет в восторге, когда я покажу им это!

Невозможно не восхищаться столь ценным и удивительным пациентом. Как же он хорош! Картины представляют собой целое повествование. Если я верно понял, речь идет о Князе и Ангеле. Ботезату клянется, что всего не знает,