прославили здешнюю плодородную землю. Такие важные господа сами тебе навстречу не выйдут. Приходится совершать усилия и тратить часы на дорогу, чтобы добраться до их резиденций. Но эти усилия оправдывают себя. Ведь дорога в Кашуэйру, которая пересекает зону великолепных плодородных земель в окрестностях Баии, – это целая вереница прекрасных видов. Сначала идут пальмовые леса – такие густые и темные, такие широкие и мощные, каких я раньше никогда не видел; обычно пальмы стоят порознь: или одинокими стражами над старыми хижинами, или смотрителями изысканного парка, или строем на южном бульваре. Здесь же они росли вплотную друг к другу: крона к кроне, ствол к стволу, словно римский легион, сомкнувший щиты, – и эта пышная масса давала лишь первое представление о благодатности и плодородии баиянского региона. Затем снова открываются широкие равнины, на которых выращивают маниок – главную пищу всей страны, приятный на вкус и весьма сытный корнеплод, который значит для коренного населения то же, что для китайцев рис, и по сей день наряду с бананами и плодами хлебного дерева служит любому бедняку великодушным подаянием природы.

Постепенно поля меняют облик. Подобно бамбуку, взлетают ввысь прямые зеленые стебли: все они равной высоты, и кусты слева и справа совершенно одинаковые. Вид их в массе монотонен, поэтому сахарная плантация выглядит так же скучно, как и кофейная, и чайная, – однообразная, не расцвеченная никакими оттенками сплошная зелень. Да уж, похоже, сахар – не слишком интересный хозяин: предложить ему нечего, показать тоже. Но вдруг на повороте дороги ты встречаешь повозку и в первый миг задаешься вопросом: это старая цветная гравюра из музея или реальность? Потому что перед тобой реликт 1600 года: громоздкая телега, у которой вместо колес со спицами – круглые диски, как в Помпеях две тысячи лет назад. У шести волов, которые в нее запряжены, такие же металлические кольца в носах, как на египетских настенных росписях, а негр-возница облачен в такое же пестрое ситцевое платье, какие носили в эпоху рабства; да и стебли везут на мельницы точно так же, как в колониальные времена. Может, тут действительно до сих пор не сменилась эпоха?.. Но нет, дымовые трубы на горизонте намекают, что какой-никакой прогресс сюда добрался. Удивительно и крайне поучительно наблюдать, какая узкая полоска бразильской территории охвачена механизацией и модернизацией и сколько здесь еще сохраняется старых обычаев, старых форм, старых методов – вероятно, в ущерб экономике. Зато как радуется глаз, уставший от единообразия мира! Поэтому, проезжая мимо, я почтительно приветствую старого повелителя – сахар: он охраняет священное наследие земледелия от соблазнов химических технологий и в своем сладком соке дарует стране и миру дистиллированную силу здешнего солнца и неисчерпаемость этого благословенного края.

Его более темный земляк, табак, тоже оказывается более консервативным, чем я предполагал. В Кашуэйре, старинном городе, где до сих пор можно увидеть дома с бойницами для защиты от индейцев, расположены самые крупные и известные в стране сигарные фабрики. Будучи давним почитателем Святого Никотина, я обязан был сказать им спасибо за некоторые особенно ароматные сигары, а заодно украдкой подсчитать, сколько таких зеленых полей с тысячами и тысячами листьев я за годы порочного увлечения превратил в дым, и устыдиться. Выбор всегда труден, поэтому я посетил все три фабрики. Впрочем, «фабрика» – это громко сказано; я, конечно, опасался, что окажусь перед мощными стальными конвейерами, которые заглатывают вороха табачных листьев с одного конца, а с другого выдают сигары – скрученные, обернутые, уже с этикетками и, может быть, даже в коробках. На подобных заводах всегда возникает ощущение, будто наблюдаешь за самими металлическими махинами, а не за процессом производства как таковым. Но ничего подобного. Оказалось, что этот процесс в Бразилии тоже не механизирован. Каждая сигара изготавливается вручную, и более того, этих умелых рук требуется от двадцати до сорока пар. Потрясающее для курильщика зрелище: наблюдая постепенное преображение табачных листьев в сигару, с удивлением осознаешь, сколько усилий скрыто под тонкой оберткой. В фабричных помещениях сидят рядами сотни темнокожих девушек, и каждая группа в ответе за свой этап производства; переходя с места на место, можно разом увидеть весь путь изготовления сигары. В первый цех табак поступает в том виде, в каком его привозят с плантаций: большие, уже высушенные листья, которые источают причудливый горький и резкий аромат. После первичной сортировки – ее осуществляют женщины, которые сидят среди гор табака, как крестьянки на сеновале, – из листьев удаляются все жилки. Потом начинается скрутка сигары: другая группа с помощью ножа и линейки отмеряет равные порции. Однако это всё еще голый табак, темный и неодетый. Только обертка придаст ему форму и вкус. И оказывается – злая шутка природы, – что в Бразилии, вот уже не одно столетие главной производительницы табака, растут все его сорта, но именно тот лист, из которого делается обертка, здесь не приживается. Поэтому обертки – многие миллиарды листьев – приходится привозить из Суматры, и в каждой сигаре, которую мы рассеянно смолим, сплетены воедино два континента, Азия и Америка, а курим мы их зачастую на третьем. Когда сигара обернута, еще одна ловкая мастерица должна завернуть ее кончик; другие черные пальцы приклеивают этикетку, третьи – налоговую маркировку (которую здесь, в Бразилии, лепят ко всему, кроме разве что новорожденных детей). Потом – целлофановая оболочка, упаковка, разрезание, фасовка, штамповка; и вот мне уже почти стыдно совать в рот сигару, зная, сколько труда в нее вложено. Насмотревшись на согбенные спины темнокожих девушек, я почувствовал вину за все такие спины, которые я лично согнул за годы курения. Но подобные угрызения совести быстро сходят на нет. Гостеприимные бразильские хозяева одарили меня коробкой превосходных сигар прямиком с производства, так что не успели мы вернуться в Баию, как часть моих сомнений уже рассеялась в прохладном голубоватом дыме.

Третьего властелина Северной Бразилии, какао, я не смог посетить в его резиденции. Больше всего какао любит волглую духоту под сенью тропических деревьев, которые создают благотворные для него – и тлетворные для нас – парниковые условия; там оно охотно растет, окруженное мириадами москитов. Но к счастью, у него есть и изящная городская усадьба – Instituto do Cacau в Баие, где можно в более комфортных условиях любоваться объемными изображениями цветущих деревьев и их плодов. У этого дерева есть удивительная особенность: оно одновременно цветет и плодоносит; пока люди рвут плоды, напоминающие маленькие тыквочки, с одних посадок, дозревают другие. Таким образом, урожай можно собирать почти in continuo