зажигает в крови и помыслах самые горячие, самые возвышенные мечты; здесь чувствуется этот загадочный и неодолимый дурман, который снова и снова повергает в безумие мир.

Бросив прощальный взгляд на эти романтично-мрачные холмы, над которыми реют церкви, будто ангельские крылья, ты покидаешь удивительный мир, который пару столетий назад был заворожен обманчивым блеском золота, словно возникшим в пустыне миражом. Но не хочется уезжать из этих золотых долин, не увидев хотя бы отсвет или след таинственного металла, некогда приманившего сюда людей; не хочется уходить из царства золота, не потрогав его, не ощутив в руке. И такая возможность вполне может представиться. Изредка за окном машины можно мельком увидеть человека, стоящего по колено в реке Вельяс и по старинке просеивающего песок сквозь сито. В этом смысле за двести лет тоже ничего не изменилось: по сей день бедные и ничуть не более романтичные золотоискатели не прочь попытать счастья, поскольку любому, как встарь, разрешено искать здесь намывное золото. Я бы с удовольствием понаблюдал за одним из этих бедняков, занятым кропотливой работой; но меня предупреждали, чтобы я не тратил время понапрасну. Эти люди, самые нищие из нищих, час за часом, а порой и день за днем тщетно перетряхивают сито, гоняя туда-сюда лишь бесполезный пустой песок. Почитается за большое счастье, если хотя бы одна крохотная желтая крупица золота попадется в сетку. На это можно худо-бедно прожить несколько дней, а потом снова, неделя за неделей, перебирать и просеивать; поиски золота в речном песке превращаются в трагическую маету отчаявшихся людей. В то время как garimpeiros, искатели алмазов, могут годами жить припеваючи благодаря одной удачной находке, вольные стрелки золотой охоты оказываются в худшем положении, чем самые бедные рабочие. Добыча золота уже давно возможна только организованным и коллективным способом, как в современных шахтах Морру-Велью и Эспириту-Санту, где заправляют английские инженеры и работает американская техника. Это чрезвычайно сложное, но захватывающее зрелище, ради которого приходится спускаться с дневного света в подземные недра, потому что золото Минаса, узнав людей во всем их неистовстве, уползло от них в глубь скал. Оно уже не дается в руки так легко и просто, но и человек за сотни лет охоты стал в сотню раз ловчее и изобретательнее, чем были его предки. Он изобрел эффективнейшее оружие – технику, и теперь в штольнях, которые со временем становятся всё глубже и глубже, коварный металл добывают железные руки; шахты уходят вниз более чем на две тысячи метров, и время, необходимое для того, чтобы спуститься на лифте до нижнего яруса, исчисляется не минутами, а часами. Там, однако же, кипит работа. Электрические буры разламывают темную породу, которую запряженные в вагонетки ослы тащат по рельсам к лифту; несчастные серые ослики, будто вечные узники, навек обречены работать и спать при электрическом свете шахт; они так же, как и люди, рабы и жертвы золота. Только трижды в год – на Пасху, Троицу и Рождество – их на денек выпускают на поверхность, пока производство простаивает; увидев солнечный свет, ушастые горемыки начинают радостно кричать, скакать и с упоением кататься на спине, наслаждаясь настоящим светом, которого они так долго были лишены. Но то, что поднимают в вагонетках из недр горы, вовсе не чистое золото. Это лишь грубая порода – серый, грязный, твердый монолит, в котором даже самый острый глаз не разглядит и намека на желтый проблеск золота. Но машины обрушивают на эти глыбы всю свою мощь: молоты величиной с дом разбивают их, дробят и мельчат, пока те не превращаются в мягкую, постоянно промываемую водой массу, которая затем пропускается через сита и вибростолы. Всё больше и больше металлических частиц отделяется от субстанции, не представляющей никакой ценности. Очищенный, уже совсем мелкий песок снова и снова фильтруется различными электрическими и химическими способами – и наконец, после бесчисленных фаз очистки, которые едва ли поддаются описанию, из породы извлекается мельчайшее золотое зернышко. После чего чистый металл расплавляют в раскаленных тиглях.

Час или два ты с напряженным вниманием наблюдаешь за всеми этими операциями, которые породил коллективный гений накопленного опыта. На гигантском производстве заняты сотни, даже тысячи человек: шахтеры, работающие в штольнях, в лифтах и у станков, погрузчики, носильщики, плавильщики, истопники, инженеры, администраторы. В ушах гудит от грохота долбящих молотов, глаза, уставшие смотреть, слезятся от беспрерывного чередования тьмы, искусственного и естественного света. Ты всё увидел, кроме главного – кроме чистого золота, которое являет собой зримый результат всех этих фантастических усилий. Тебе не терпится узнать, сколько выдают на-гора восемь тысяч человек, вкалывающих здесь ежедневно. Какое количество, какие груды драгоценного металла приносит за день сложное взаимодействие бесконечных станков и напряжение всех сил – умственных, физических, химических, электрических? Наконец тебе дают ознакомиться с дневной выработкой, и ты буквально содрогаешься – увиденное кажется неописуемой дичью. Ты-то думал, что это будет огромная гора, целые глыбы золота, как в сокровищницах Монтесумы,– а это всего-навсего небольшой слиток, размером не больше кирпича. Выходит, один-единственный брусок желтого металла – это всё, что в ходе искуснейшей, слаженной работы отвоевали у земли восемь тысяч человек при помощи самых сложных машин; и этот один-единственный «кирпич» желтого металла оплачивает работу восьми тысяч человек, окупает инвестиции и даже кормит каких-то неведомых акционеров. И ты снова ощущаешь дьявольскую магию, которой эта желтая руда завораживает людей на протяжении тысячелетий. Впервые я познал, осязаемо и зримо, всю абсурдность этой кабалы, когда в парижских подвалах Banque de France[122] увидел, как на неизмеримой глубине, в некоем подобии подземной крепости хранится то, что именуют богатством Франции: сложенные штабелями бруски, мертвые и холодные, потенциальные миллионы и миллиарды. Тут-то я понял, сколько усилий, умений и интеллектуальных ресурсов тратится на то, чтобы спрятать в шахте, специально для этого пробитой под Парижем, золото, в поте лица добытое в Африке, Америке и Австралии, таким образом снова загнав его под землю. И здесь, на другом конце света, я увидел те же усилия, те же умения, те же интеллектуальные ресурсы, сконцентрированные в труде восьми тысяч человек, – всё ради того, чтобы хитростью отнять у земли тот же самый мертвый металл, а потом вновь спрятать его под землей, в искусственной шахте банка или каком-нибудь подземелье. И я зарекся смеяться над безумием золотоискателей из Вила-Рики, которые ходили разодетые в пух и прах, потому что помрачение былой эпохи никуда не делось – оно лишь изменило форму. Этот желтый металл всё еще движет человечество вперед мощнее, чем