моего ухода, что нужно поставить кого-нибудь на работы в мастерскую; благо я обучил достаточно человек.

Три вещи на верстаке я оставляю так же тебе.

Перстень и камень, что прижимает записку, прошу отдать моей семье, если тебя когда-нибудь занесёт в наши края. Не ищи их нарочно. Занесёт — отдашь, не занесёт — значит, на то воля судьбы.

Шар, что я оставил, покажи Кассию. Он поймёт, что с ним делать дальше.

Не пытайся геройствовать.

Б."

Я прочёл её четыре раза.

Первые три — не понимая ни слова: глаза шли по строчкам, а внутри ничего не складывалось. На четвёртый начало складываться.

«Мне пришло послание от старшего брата».

Я знал, что у Брина есть родня на Ледяном Пике, — он сам сказал мне об этом дней десять назад, когда предлагал увести меня туда, если Совет решит не в мою пользу. «Не близкая, но фейри своих не бросают».

Про брата он не говорил никогда.

Дальше я сидел на чурбаке и разбирал записку по частям, потому что это единственное, что я умею делать с текстом.

Она была странная.

Не тем, что написана второпях, — как раз наоборот. Ровные строки, ни одной помарки, ни одного зачёркнутого слова. Человек, которому «ехать срочно», так не пишет.

Странная она была порядком.

Сначала про отъезд — одной строкой и без объяснений. Потом про мастерскую — тоже одной, и, судя по написанному, возвращаться он не планирует. И только потом три вещи, и на них ушло больше половины.

Так пишут не тогда, когда объясняют отъезд.

Так пишут, когда всё остальное — предлог, чтобы дойти до третьего пункта.

Перстень был гномьей работы.

Я увидел это сразу, хотя гномьих вещей в руках не держал: у нас всё делают крупно и просто, а тут по ободу шла резьба такой мелкости, что глаз не разбирал рисунка без света.

Камня не было. Вместо камня — плоская печатка с оттиском: что-то вроде наковальни, но не наковальня, а под ней три черты.

Тяжёлый.

Я взвесил его на ладони и подумал, что если это золото, то его хватит на две лодки.

Вторым был тот самый камушек, которым придавило записку.

Я его теперь разглядел как следует. По цвету и слою — стужень, но из очень старого куска, темнее того, что растёт на склоне.

Граней у него было двадцать. Я сосчитал.

И знаки шли по всем двадцати сразу, вплотную, без единого просвета.

Я взял его в руку.

Он был не совсем деревянный.

То есть деревянный — я держал его в пальцах, я семь лет держу дерево в пальцах и не ошибаюсь. Слой, вес, тепло — всё было деревянное.

А внутри у него что-то было.

Не двигалось, не грелось, не дрожало. И не в самом камушке — а как будто внутри слоёв самого дерева, между годовыми кольцами, там, куда пальцем не доберёшься.

То же самое, что идёт во мне с той ночи: ровно, в одну сторону, не останавливаясь.

Я сидел на чурбаке в пустой мастерской, держал в пальцах вырезанный из дерева камушек и чувствовал в нём то же самое, что чувствую в себе.

До того утра я не знал, что так бывает.

Шар лежал третьим.

Из стуженя — настолько старого, что дерево успело почернеть. И примерно пятая часть резьбы на нём была свежей.

Размером с два кулака. Идеально круглый — я проверил на глаз с трёх сторон и не нашёл, к чему придраться, а придираться я умею.

И весь в рунах.

Резьба шла сплошняком, покрывая шар целиком, без единого пустого места, и знаки были глубокие, в полпальца, и очень точные — резаны без единого срыва инструмента.

Я знаю, сколько это работы.

Старая резьба и свежая различались легко: старая потемнела вровень с деревом, свежая была светлее по краям прорезей, как всякий новый рез.

Свежей было немного — примерно пятая часть.

И вот на эту пятую часть, по моему счёту, ушло бы не меньше недели непрерывной работы.

У Брина было две ночи.

И руны светились.

Не ярко. Так, что при распахнутых ставнях я не заметил этого сразу, а заметил, только когда наклонился и загородил свет плечом: в каждой прорези стояло слабое ровное свечение — по цвету ближе к тому, каким светит луна, когда лежит низко и отдаёт голубым. Холодное и слегка завораживающее.

Я протянул руку и не дотронулся.

Постоял так, наверное, полминуты — с рукой в двух ладонях от шара — и понял, что не могу заставить себя его коснуться.

Он был неправильный.

Кассия я нашёл у Асгейра.

Он сидел на крыльце и, кажется, всё-таки поспал — впервые за все дни выглядел не как человек, который чем-то болен.

— Пойдёмте, — сказал я.

— Куда?

— В мастерскую Брина. Он ушёл.

Кассий встал сразу.

Вот это я потом вспоминал не раз: он не спросил ни «когда», ни «куда», ни «ты уверен». Он встал и пошёл, как встают, когда услышали ожидаемое.

В мастерской он первым делом обошёл её всю.

Медленно, вдоль стен, глядя не на вещи, а куда-то между ними, — и я, стоя у двери, впервые сообразил, что он, вероятно, смотрит совсем не то, что вижу я.

Потом подошёл к верстаку.

Записку прочёл дважды. Отложил.

Перстень взял, повертел в пальцах, посмотрел на печатку дольше, чем нужно, чтобы её разглядеть, — и положил обратно, не сказав ни слова.

А потом увидел деревянный камушек.

Кассий остановился.

Не удивился, не переменился в лице — просто перестал двигаться, целиком, на несколько ударов сердца. Точно так же, как перестал двигаться тогда, у туши, когда мы оказались вплотную.

Потом протянул руку и взял камушек.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Нет.

— Кристалл посланий, — сказал Кассий. — Их делают артефакторы. В нём лежит записанный образ — не письмо и не голос, а именно образ того, кто его наполнял. Человек говорит в него послание, а после отдаёт камень другому. Тот раскрывает — и видит говорившего. Так, будто он стоит перед тобой и говорит.

— Дорого?

— Одноразовый — как хорошая лодка и дом. Многоразовый — смотря из чего сделан и на сколько раз. Такой может стоить как несколько северных кланов вместе с людьми, что в них живут.

Он повертел камушек в пальцах.

— Только вот, — сказал он.

И замолчал.

Я ждал.

Кассий держал камушек на раскрытой ладони