визжат, когда мы подъезжаем к следующей станции, и я готовлюсь к побегу.

– Значит, ты бессмертен?

– Никто не бессмертен. Время не щадит никого, – цитирует он наш девиз.

Прежде чем я успеваю спросить, откуда он его знает, серебристый свет несется ко мне с такой стремительной скоростью, что почти невозможно увернуться. Но это вовсе не пуля, а плеть. Я отклоняюсь назад так, что едва не падаю на спину, и свет пролетает над головой. Плеть втягивается обратно. Пока этот сукин сын не нанес новый удар, я бросаюсь к двери, спотыкаюсь на пороге и падаю коленями на темный перрон, но тут же ползу вперед. Еще одна вспышка проносится в воздухе, я перекатываюсь в сторону и прижимаюсь к грязному камню. Где-то здесь должна быть лестница. Но вокруг так темно… Я заставляю себя лежать спокойно. Если он снова ударит, нужно будет сосредоточиться.

– Не убегай, – раздается его бархатный голос. – Я сделаю все быстро.

Я больше ничего не отвечаю. Поезд не трогается с места. Кругом стоит тишина, как будто время замерло, хотя такого не может быть. Никто не в силах остановить или повернуть время вспять. Оно всегда течет только вперед, без нашего участия.

Его шаги приближаются. Под ногами скрипит грязь и мусор. Холод подкрадывается ко мне, словно ледяные цветы, распускающиеся на камнях, и мои зубы начинают стучать.

– Твое время будет изумительным на вкус. Каждая капля, – шепчет он в темноту с такой нежностью, будто хочет меня приласкать.

Я поспешно облизываю пересохшие губы. Бежать не имеет смысла. Он поймает меня, опутает плетью и высосет все мое время. Единственный шанс – нанести прямой удар. Этого он точно не ожидает. Надо отобрать у него плеть. Безумная мысль. И все же я осторожно выпрямляюсь и закрываю глаза – от них все равно никакого толку.

Ледяной ветерок касается лица. Этот холод не из нашего мира, в этом я уверена.

– Мне очень жаль, – шепчет он. – Я не могу оставить его тебе. – Теперь он сидит на корточках прямо передо мной. С наслаждением втягивает мой запах, будто и правда мог чувствовать время. Видимо, он уверен, что торопиться ему некуда.

Я сжимаю кулак.

Незнакомец проводит кончиком пальца по моей щеке. Он не такой ледяной, как я ожидала, скорее дарит приятную прохладу. Какая-то странная тишина разливается внутри меня.

– Ты храбрая, – бормочет он. – Мне это нравится.

– Тогда не обижайся за это. – Моя нога летит вперед. Из своего положения я могу ударить его лишь по боку и не так сильно, как хотелось бы, но эффект неожиданности срабатывает. Он задыхается, и я вскакиваю с пола. Но незнакомец тут же хватает меня за лодыжку, и я падаю, крича от боли. Затем резко освобождаюсь и, спотыкаясь, бегу вперед. Два метра, три, четыре. Серебряный свет снова вспыхивает, и я снова оборачиваюсь. Его лицо озаряется. Он сам улыбается, и не будь он моим убийцей, я бы решила, что вижу в его улыбке понимание. Его плеть извивается, словно змея, готовая к удару. Я бросаюсь к проходу справа. Но не успеваю. Это невозможно.

Золотой свет вырывается из прохода, потом раздается грохот, когда два кнута – золотой и серебряный – сходятся прямо над моей головой, переплетаясь друг с другом. Штукатурка и каменная крошка сыплются вниз. Кто-то хватает меня за руку и тащит за угол. Золотой и серебряный свет гаснут. Поезд со скрипом трогается с места, а неоновые лампы снова начинают мерцать. Грубый смех разносится по воздуху, пока мы спешим вверх по лестнице, но тот мужчина не преследует нас. Аттикус отпускает меня только на улице. С искаженным от ярости лицом он оборачивается и хватает меня за плечи, потом проводит ладонями по моему лицу, рукам и берет мои руки в свои.

– Ты не ранена? Он причинил тебе боль? Если бы я не успел… Ты хоть представляешь, кто это был?

Я вздергиваю подбородок, испытывая злость и облегчение одновременно.

– Нет, но просвети меня. Ты, похоже, его знаешь.

– К сожалению, да. – Аттикус напряжен, как тетива лука. Его взгляд то и дело устремляется ко входу в метро. Кожа бледная, а зрачки расширены. – Это был Минас, тринадцатый сын Айона, – говорит он.

Я с трудом проглатываю подступивший комок паники.

– Айоны – ведь лишь легенда, – возражаю я. – Самые зловещие существа, что только существуют в наших историях.

Аттикус горько усмехается:

– Он выглядел как легенда?

– Нет. Ни капли.

– Теперь он будет идти по твоему следу, как гончая. Он пробовал твое время?

– Он сказал… – я снова сглатываю, и волосы на затылке встают дыбом, – что мое время вкусно пахнет. Он был в «Никсе». Я его не видела, но он меня заметил.

Аттикус беззвучно стонет.

– Ты слышала истории о них, верно?

– Персиваль рассказывал мне о них, когда хотел напугать. И ему это удавалось каждый раз.

– Каждая из них правдива. Уходим отсюда. – Он тянет меня подальше от входа. – Я надеялся, что ошибался, но они…

– «Они»? Думаешь, он тут не один? Что им здесь нужно?

Он прищуривает глаза и ускоряет шаг.

– Ты и сама это понимаешь. Они хотят получить этот мир для себя. Целиком.

36

Слова лишают меня дара речи.

– Что ты имеешь в виду? – Я снова и снова оглядываюсь, но больше не вижу преследователя. Только когда мы выходим на оживленную улицу в центре, я позволяю себе с облегчением выдохнуть.

– Айон, – только сейчас отвечает Аттикус, обнимая меня за плечи, – тоже сын Хаоса. Вот почему его сыновья верят, что им принадлежат все тринадцать миров.

Айоны – сыновья богов? Он издевается? До сих пор я считала, что они были чем-то вроде демонов. Именно так рассказывал мне Персиваль. Демоны, подстерегающие непослушных детей, прячущиеся под кроватями или в шкафах, чтобы высосать у них потраченное впустую время.

– У Хаоса было только два сына, не три, – возражаю я. – Кайрос и Хронос.

– Так нам рассказывают. Но это неправда. У Хаоса был еще третий сын. И братья, мягко говоря, не ладили между собой.

Я не спрашиваю, откуда он это знает, и, если его это удивляет, он не подает вида.

– И этот Айон породил тринадцать сыновей?

– Да. Нам лучше поторопиться. – Аттикус ускоряет шаг, будто опасаясь, что тринадцать сыновей Айона вот-вот появятся у нас на пути.

Мы проталкиваемся сквозь толпу. В отличие от окраин, в центре города кипит жизнь. Я всегда знала, что в Неа живут те, кому