и, войди кто случайно в дом… Сначала он хотел немедленно выкинуть трофей в ближайшую урну, но Айгюль, сообщившая о своих действиях, уши не отдала, заявив, что она сама будет отвечать за все. «Ну не драться же с ней», – вздохнул Ким. Потом он рассудил, что уши вполне могут сойти для уважаемого отца Керимбаева в качестве отчета о какой-никакой, а выполненной работе.

«Эксцесс исполнителя, – думал Ким, – договаривались об одном, а своевольная девица поступила по своему разумению. Я отвечать за это не должен, тем более я возражал против подобного напарника. Да, точно – эксцесс исполнителя».

Ругая про себя Айгюль, Ким решил, что до отлета самолета следует обязательно встретиться со старым знакомым – Алексеем Нертовым, чтобы получить у него хоть какую-нибудь дополнительную информацию о давних событиях в Дивномайске. Эта информация могла бы быть неплохим дополнением к отчету о командировке.

Ким справедливо рассуждал, что бывший помощник военного прокурора должен был знать гораздо больше, чем было им записано в официальных протоколах допросов. Эту-то инфу и можно будет впоследствии красиво преподнести Керимбаеву, выдав ее за плод собственной исключительной работы. Предлог для разговора? Он ясен как божий день: отец погибшего солдата хочет узнать подробности об армейских днях жизни любимого сына. Почему бы для этого не послать в Питер своего человека?

Однако встретиться с Нертовым не удалось: тот все время где-то разъезжал по своим делам или, не исключено, его просто не звали к телефону. Представляться же секретарю, кто и зачем звонит, у Кима не было никакого желания.

Ким пытался подкараулить бывшего помпрокурора у банка и даже увидел, как тот вышел на улицу. Только рядом с сыщиком шел посторонний мужчина. Ким сразу же определил в нем сотрудника правоохранительных органов. Как ни маскируй взгляд, походку и манеры после нескольких лет работы в «системе» – все равно опером за версту пахнет, – некогда услышал Ким на лекции по ОРД – оперативно-разыскной деятельности. И оказалось, что лектор не ошибся.

Позднее, уже работая в войсках, особист сделал вывод: любая профессия деформирует человека, как и среда, в которой он вращается – этакий своеобразный диагноз. Или, как говорят чаще: «С волками жить – по-волчьи выть». Только диагноз этот бывает от «практически здоров. Годен к строевой» до…

«Я безу-умно люблю кофе!» – с придыханием в голосе и томно закатывая глаза, изречет практически любой причисляющий себя к творческой богеме субъект. Именно «безумно», а не просто «люблю» или «нравится». А о чем идет речь – о кофе, булочках или о творчестве художника – значения не имеет. Богема все любит. Все безумно… Вспоминая манеры своих школьных учителей, Ким отметил, с каким придыханием говорили словесники: «Онегин (Ленин, Пушкин, Сталин и т. д.) – самый человечный человек!» Тут же он вспоминал сухонькую математичку, что-то бурчащую об иксах и игреках… А народные избранники первых созывов? Этим некогда гарантированную психушку заменили возможностью официальных выступлений в парламенте. «Да там же две трети – мои клиенты!» – смеялся главврач психиатрической больницы, куда Ким как-то зашел навестить косящего под дурика солдатика. – Вы только послушайте, что они несут! А жесты? А ужимки? Диагноз без дополнительного обследования ставить можно. Как там они говорят? «Однозначно!» – И врач снова рассмеялся.

Так вот, человек, шедший рядом с Нертовым, по мнению Кима, имел непосредственное отношение к оперработе. Непонятно, как, выделив азиата из толпы граждан, идущих по людной улице, оперативник задержал на Киме взгляд и, чуть подавшись в его сторону, приостановился. Бывший особист поспешил ретироваться. «Пускай у меня тоже профессиональная деформация – мании подозрительности и преследования. – Ким спешно удалялся от банка. – Но береженого Бог бережет. А парень этот неслучайно на меня запал, ох, чую, не случайно».

В результате визит к Нертову был отменен. Единственное, что успел сделать Иван Анатольевич, так это передать через надежных людей бывшему помпрокурора небольшую посылку. «Раз разгребывался с этим делом, так пусть ему жизнь медом не кажется сейчас», – злорадно решил Ким, всовывая в коробку от торта пакетик с одним из ушей и пачку листов бумаги.

Эти бумаги, безусловно, тоже не следовало брать. Но опять умудрилась насвоевольничать Айгюль. Выяснилось, что, пока Ким ходил в банк, девушка дождалась ухода из квартиры, где обитал Шварц, любовницы оборотня, вскрыла жилище, словно заправская домушница («Дура, а если бы в это время туда милиция нагрянула? Прямо по горячим следам?!» – Возмущению Кима не было предела), и учинила небольшой обыск.

Ничего, представляющего интерес, в квартире не нашлось. Напоследок Айгюль бегло просмотрела содержимое стоящего в прихожей «дипломата», обнаружив там кучу заявлений в милицию и прочих подобных бумаг. Ким, слушая об этом, хмыкнул про себя: подобные «тревожные» чемоданы были почти у каждого оперативника, в них они хранили незарегистрированные заявления и прочие скрываемые от статучета документы. Если такой портфель и обнаруживали проверяющие в кабинете, то не вскрывали, в отличие от сейфов. Одно дело – государственное имущество, другое – личные вещи, досматривать которые без постановления, подписанного прокурором, никто не решался.

Так вот, в портфеле Шварца кроме кучи казенных бумаг лежала отдельная папка, на которой крупными буквами значилось: «Операция Мстителя». Пролистнув несколько страниц, Айгюль увидела знакомую фамилию «Керимбаев» и поспешила забрать папку с собой.

Ознакомившись с содержимым документов, Ким направился к ближайшей конторе, где делали ксерокопии. Теперь один экземпляр содержимого папки должен был попасть на глаза Нертову. Наверное, этого тоже не следовало делать, но бывший особист почему-то решил, что его знакомому не помешает почитать записки Шварца.

* * *

Хотя Алма-Ата, как обычно, встретила ярким солнцем, настроение у Кима не улучшилось. Несмотря на то, что за время полета он уже несколько раз мысленно просчитал все возможные варианты доклада руководству и последующие реакции, уверенности, что оно, руководство, по крайней мере, не укажет бывшему особисту на дверь, не было. Такие же мысли преследовали Кима, и когда он вместе с Айгюль спустился с трапа самолета и добрался до зала прилета.

Предчувствия не обманули: господин Керимбаев, за спиной которого маячили несколько охранников, лично прибыл в аэропорт. Киму показалось, что его ноги наливаются свинцом, но тем не менее он шел вперед, навстречу своей судьбе. Керимбаев выглядел недружелюбно и смотрел куда-то мимо командированного, хотя тоже двинулся навстречу. И вдруг совсем неожиданно для Кима бизнесмен обнял Айгюль и, прижав ее к себе, нежно прошептал: – Доченька, ты вернулась наконец. Мы с мамой так за тебя волновались…

Ким ошалело глядел на эту сцену. Все его планы относительно оправданий разрушились, словно карточный домик от неосторожного дуновения сквозняка.

Потом он ехал