предварительных отчета о частотах, зафиксированных на телах жертв. И отдельный лист, исписанный мелким, убористым почерком самого Грейвза, с его личными пометками.

«Калеб, обращаю твое внимание: у всех троих жертв резонаторы были не просто разорваны, а буквально выжжены изнутри. Частота, которой пользовался убийца, не оставляет физических следов на окружающих предметах — только на самом резонаторе. Это означает, что он знал личную частоту каждой жертвы. Учитывая, что личные частоты Гармонизаторов хранятся в закрытом архиве Синода, напрашивается вывод: убийца либо имеет доступ к архиву, либо сам является Гармонизатором. Будь осторожен. Если ты начнешь копать в сторону Синода, тебя попытаются остановить. — Г.»

Я перечитал записку дважды. Доступ к архиву Синода — это не просто пропуск, это уровень допуска, который имеют только высшие чины Инквизиции или сами Архитекторы. Если убийца — Гармонизатор, значит, внутри Синода есть свой отступник, и он действует дерзко, не опасаясь разоблачения. Если же убийца кто-то извне, кто сумел взломать архив... это означало, что в Городе появился Искаженный с уровнем способностей, сопоставимым с моим, и он не скрывается, а, напротив, заявляет о себе.

Оба варианта не сулили ничего хорошего.

Я просмотрел протоколы осмотра. Почерк полицейского писаря был убористым и сухим, но детали складывались в тревожную картину. Первое тело, брат Маркус, найдено в переулке за храмом — там, где обычно оставляли мусорные баки и куда паломники не заходили. Второе, сестра Агнесс, в собственной запертой квартире, без следов взлома. Третье, брат Петрос, найден прямо на ступенях храма, на виду у ночной стражи, которая, однако, ничего не видела и не слышала до самого утра. Во всех трех случаях на месте преступления была зафиксирована нота, та самая, о которой говорила Серафина, и во всех трех случаях свидетели описывали «давление в груди» и «необъяснимую тревогу», которые сохранялись еще несколько часов после обнаружения тела.

Я отложил протоколы и потянулся к трубке переговорного кристалла, чтобы связаться с Грейвзом и уточнить детали, но передумал. Инспектор сказал «до полуночи» — значит, у меня есть время на собственное расследование, прежде чем отчитываться о результатах.

Я убрал документы в сейф, запер его на ключ и эхо-замок, затем надел плащ и взял трость. Вечер обещал быть долгим, а Квартал Колоколов — не самым безопасным местом для ночных прогулок, даже для человека с моими способностями.

Глава 3

Особняк, в котором нашли тело брата Петроса, располагался в северной части Квартала Колоколов, на улице Звонарей — узкой, изогнутой, словно вопросительный знак, артерии, застроенной особняками средней руки. Когда-то этот район населяли преуспевающие ремесленники, поставлявшие колокола и камертоны для храмов по всему городу; теперь же здесь селились Гармонизаторы низшего ранга и отставные чиновники Синода — публика, обладавшая амбициями, но стесненная в средствах. Брат Петрос, судя по адресу, принадлежал именно к этой категории: достаточно влиятельный, чтобы получить отдельный дом, но недостаточно важный, чтобы дом этот находился в престижном районе.

Мы с Серафиной встретились, как и договаривались, у западного входа в храм Святого Резонанса, откуда до нужного адреса было минут десять пешком. Вечер опустился на город быстро, как это бывает в конце осени. Только что небо было серым, и вот оно уже сделалось чернильно-синим, а фонари на улицах зажглись один за другим, разливая по брусчатке лужицы дрожащего янтарного света. Серафина, вопреки моей просьбе и здравому смыслу, явилась в той же кожаной куртке и красной блузе, но хотя бы шарф сменила на темно-серый, менее заметный в сумерках. Я отметил это как маленькую победу, не стоившую упоминания вслух.

— Особняк опечатан, — сообщил я, когда мы двинулись в путь. — Инквизиция наложила эхо-пломбу на все входы. Если мы ее сорвем, Вален узнает о нашем визите раньше, чем ты успеешь сказать «контролируемый поджог».

— И что ты предлагаешь? — Серафина покосилась на меня с выражением, которое я хорошо изучил за месяцы нашего знакомства: смесь любопытства и готовности оспорить любое мое предложение, каким бы разумным оно ни было.

— У меня есть обходной путь, — я достал из кармана плаща небольшой футляр и извлек из него тонкую пластинку из полированной меди. — Эхо-пломба реагирует на изменение резонанса двери. Но резонанс можно обмануть, если создать встречную вибрацию. Эта пластинка настроена на стандартную частоту инквизиторских пломб. Пока ты будешь держать ее у косяка, я отключу основную схему с тыльной стороны здания.

— Ты заранее изучил расположение пломб? — она взяла пластинку, повертела в пальцах.

— Вчера вечером, после твоего визита, — подтвердил я. — Прогулялся, посмотрел, набросал план. Предпочитаю знать, куда лезу, до того, как начну лезть. Старая привычка, знаешь ли.

— Старая привычка зануды, — фыркнула Серафина, но пластинку спрятала во внутренний карман куртки. — Ладно, веди.

Особняк брата Петроса оказался двухэтажным строением из серого камня, с узкими окнами и массивной дубовой дверью, на которой красовалась сургучная печать Инквизиции — алая эмблема в виде перечеркнутого камертона. Вокруг печати мерцала едва заметная голубоватая дымка: эхо-пломба, готовая послать сигнал тревоги при малейшем нарушении. Я обошел здание, и Серафина последовала за мной бесшумно — надо отдать ей должное, двигаться она умела, когда хотела. Черный ход, выходивший в крошечный садик, заросший сорняками, был защищен такой же пломбой, но здесь к косяку примыкала водосточная труба, по которой можно было забраться на второй этаж. Окно спальни, выходившее на задний двор, не было опечатано — эту оплошность я заметил еще вчера и теперь намеревался ею воспользоваться.

Я подтянулся на трубе, проверяя прочность креплений; старые хомуты ответили угрожающим скрипом, но выдержали. Через минуту я уже стоял на карнизе второго этажа и возился с оконной задвижкой, используя узкую стальную пластинку, которую всегда носил в рукаве. Замок поддался с тихим щелчком, и створка отошла, впуская в дом ночной воздух и порцию сухой пыли. Я проскользнул внутрь, через несколько секунд услышал, как Серафина приземлилась за моей спиной с грацией, какой не ожидаешь от женщины в высоких ботинках на скользком карнизе.

Внутри особняка было темно и тихо, если не считать шелеста наших шагов по ковровой дорожке. Воздух здесь был спертым, с примесью ладана и еще чего-то, чему я не сразу подобрал название — сладковатый запах, который остается после эфирного выброса. Я знал этот запах, он сопровождал насильственный разрыв резонансного контура, когда эфир выплескивается наружу и оседает на предметах невидимой пленкой. С каждым вдохом во рту появлялся легкий металлический привкус, словно от