ленивой злобой, как пинают собаку, которая путается под ногами. Вторую, постарше, держали за волосы и вырывали из рук какой-то плакат; она кричала, но крик тонул в общем рёве. Кто-то толкнул меня плечом, тяжело и не глядя, и под ногами хлюпало — земля была раскисшая от утреннего дождя, и грязь уже налипла на ботинки, те самые, которые я чистил утром за вашингтонские двадцать центов. Ну а третья стояла, прижавшись спиной к дереву, и в её руках был обломок плакатного древка, которым суфражистка махала так, как будто это не жалкий кусок дерева, а как минимум Экскалибур.

Говорить о красоте в такой момент как-то странно, но именно третья была объективно красивой. И что самое главное, я её знал. Мисс Кэтрин Морган собственной персоной. Моя теперь уже давняя, но не сказать чтобы хорошая знакомая. Я узнал её не по лицу — лицо было залеплено мокрой прядью волос и перекошено таким злобным оскалом, который сделал бы честь любому рядовому в штыковой, а по движению: тому характерному развороту плеча, с которым она замахивалась, резкому и точному, как будто её учили фехтовать, а не плакаты носить. Новая стрижка, другой костюм, эстетично порванный на груди, но этот разворот перепутать было невозможно.

А можно ведь было не вмешиваться. В конце концов, они вроде как борются за равноправие. И быть избитой на митинге, пикете или демонстрации — это вполне себе равноправно. В конце концов, мужиков на этих самых митингах частенько не то что избивают, а убивают. Так что, как говорится, все чувства хороши, если они взаимны. Вот оно и есть прям концентрированное ваше равноправие. Хотите — получите. Легионеры прямо сейчас реализуют вашу мечту, относятся к вам так же, как к мужчинам. Будь на вашем месте социалисты, всё было бы то же самое.

Но всё равно бить женщин, пусть даже и заблуждающихся, пусть даже суфражисток, которые породят феминисток, — это низко и подло. Я хотел это остановить.

Тем более что Кэтрин, надо отдать ей должное, так и добилась своего: очередной точный выпад её оружия привёл к тому, что удар пришёлся по лицу легионера, и показалась кровь. Не нужно было быть Мессингом, чтобы понимать, что будет дальше. Тот, кто секундой ранее ржал над Кэтрин, тут же прекратил смеяться и занёс руку для удара. Ещё бы чуть-чуть, и я бы не успел. А так — я перехватил этот удар, а потом, сильно толкнув его в плечо, освободил себе дорогу и встал прямо перед этими здоровыми бугаями, которые все как один были ветеранами.

— Ты что, козёл, совсем охренел? — сказал он. — Тебе что, жить надоело?

Глава 4

То, что вместо того чтобы сразу кинуться на меня, легионер заговорил, было хорошо. Всё-таки доставать пистолет и стрелять мне не хотелось, а кулаками против дюжины, да ещё и когда за спиной той дюжины стоят десятки их товарищей, — тоже так себе идея. Стрелять, впрочем, тоже не самый хороший выход, но что делать. Так что да, то, что он заговорил, давало мне шансы.

— Успокойся, солдат, — сказал я.

На его куртке я видел нашивку дивизии и крест за заслуги. Не нужно было быть гением, чтобы понимать, что этот парень мог получить его только в одном месте.

— Мёз-Аргонн? — спросил я, глядя ему строго в лицо. — Двадцать шестая дивизия, верно?

— Верно, — с какой-то злобой процедил он. — Yankee Division. А тебе что за дело, урод?

— А я из тридцать второй. Красные стрелы. Мичиган.

— Тридцать вторая? — оживился легионер. — Я вас помню, вы рядом с нами были.

— Да, солдат, были, всё верно. У меня за Францию крест, а «Пурпурное сердце» я в России получил.

— В России? — Он посмотрел на меня по-другому. — Ты что, полярник?

— Да, верно. Триста тридцать девятый пехотный. После ранения получил перевод из тридцать второй в триста тридцать девятый полк.

— Да, помотало тебя, приятель, — сказал он. — Знаешь что? Уйди с дороги. Ты что, не видел, как эта сучка чуть Тони глаз не выбила?

— Нет, солдат, не уйду. Так что если ты с друзьями, для того чтобы добраться до этой чокнутой активистки, нападёшь на своего брата по оружию, то давай. Если для тебя важнее добраться до этой дуры ценой своей чести — начинайте.

— Ладно, приятель, ладно, не кипятись, — сказал он. — Если уж ты захотел, если ты за каким-то чёртом решил вступиться за эту мерзость, то, конечно, мы не будем бить своего брата. Пошли, парни.

Легионеры развернулись и оставили нас. Женщины, которым от них досталось ранее, с трудом поднялись с земли. Одна помогла другой. А на меня тут же набросилась Кэтрин.

— Чокнутых активисток⁈ — закричала она, и от её крика у меня буквально заложило уши. — Ах ты мужлан! Ах ты урод! Вот эти твари женщин пинают ногами, а мы — чокнутые⁈

Она хотела сказать что-то ещё, но тут я увидел в её глазах узнавание.

— Ты… ты Фуллер из Детройта. Ты тот козёл, который разбил мне машину. Опять ты. Да ты мне уже который раз жизнь портишь, мерзавец!

Она хотела ещё что-то сказать, но не закончила, так как где-то сзади что-то хлопнуло. А потом ещё раз. Сначала негромко, глухо, но второй хлопок был уже более акцентированным. Раздались крики, и над деревьями поднялись столбы грязно-жёлтого дыма. Дымовая шашка, или петарда, или чёрт его знает что; в девятнадцатом году такие у каждого второго анархиста лежат в кармане. Вон, в том же «Соколе» мы этого добра выгребли очень и очень много.

Легионеры, все вот это людское месиво, которое до этого отчаянно избивало друг друга, мгновенно превратилось в самое настоящее стадо. Вой, давка, все побежали, и никто не знал, куда и почему.

А потом на сцене появились они. Всадники апокалипсиса. И стук копыт полицейских лошадей загремел по мостовой очень-очень сильно. Полицейские кричали, свистели и демонстрировали ещё один пример уважения к равноправию: под копыта их коней попадали одновременно как легионеры, так и суфражистки. Удары, которыми стражи порядка щедро награждали всех вокруг, тоже не выбирали, куда падать — то ли на мужчину, то ли на женщину.

И вот же тупая курица: мисс Морган, доктор чего-то там, её чокнутая ярость сделала дочку судьи глухой и, можно сказать,