темы. О чем только с ним не говорили! И, пусть у Юры не было высшего образования, его суждения заслуживали внимания. Когда он слегка протяжно начинал свое «Знаешь, Арин…», я замирала, как гончая собака, почуяв добычу. Сейчас или схохмит, или выдаст что-то такое, что будешь сидеть, открыв рот и поражаться дельным наблюдениям.

Похохатывая, говорил, что идеальная работа для него – вахтером в женском общежитии. А еще рисовал маслом на холсте, подражая Матиссу. Сам делал рамки, вставлял свои работы и развешивал дома или раздаривал тем, с кем был в хороших отношениях. Удостоил и меня. Причем аж дважды. Видимо, как и мне, ему нравились наши беседы. Больше для меня никто не писал картин. И уж тем более не называл их моим именем. Умиляло, с какой любовью говорил о жене, дочери и внучке. Другие в его возрасте уже по-стариковски ворчат на свою половину, а Юрик не переставал восхищаться своей Галей. И даже хранил в примитивном телефоне ее фото. Именно от него я впервые узнала, что внуки дают какую-то особую силу, импульс жить. Надеюсь, что я тоже услышу когда-нибудь заветное, от которого замирает сердце, «Ба».

Мы работали на ужасной, с многочисленными проблемами «газели». Но главная беда – не закрывалась дверь со стороны врача. Чтобы запереться, нужно было проявить чудеса эквилибристики и недюжинную силу. К счастью, поездки на этих допотопных дровах с риском вывалиться на любом повороте компенсировались тандемом с Дегтяревым. Иногда мы дурачились, приставая к девушкам «А сколько стоит ваша собачка?» и интересуясь у попрошаек, что ходят между машинами на светофоре, уровнем их дохода, ругались через «матюгальник» на мужчин, справлявших нужду в непотребных местах.

Этот невысокий, годящийся мне в отцы шофер слушал меня, 20-летнюю, критиковал, соглашался, давал советы, юморил. Когда я ушла в декрет, наш веселый союз распался. Но как же по-детски я обрадовалась своему напарнику, зайдя как-то на скорую с документами! Да и он, увидев меня, заорал:

– Тааак, муж, дочка, институт, машина… Что там у тебя осталось? Блат-хата на Садовой?!

Больше мы не виделись. Как-то осенью позвонил друг и сказал, что сегодня прямо на смене после очередной сигаретки на крылечке скончался наш горячо любимый водитель-философ. Оглушенная, долго не могла поверить его словам. До этого у Юры несколько дней болела грудь.

А он по-гусарски пил кеторол из ампулы, закусывая сигаретой, и твердил, что все это хондроз, и кардиограмма нормальная. Но сердце стойкого оловянного солдатика не выдержало. Стало плохо. Кто-то довел его до дивана, Юра потерял сознание и перестал дышать. Ему пытались запустить сердце. А Николаич открыл глаза и прошептал:

– Никогда больше этого не делайте!

И глаза его закрылись. В этот раз – навечно. Реанимация оказалась бесполезной. Инфаркт. Юра Дегтярев неделю крутил баранку, стараясь не обращать внимание на боль. И вот сгорел на работе.

На похоронах я впервые увидела его девочек: заплаканных Галочку, дочку, внучку. Юра лежал не в специально купленном посмертном костюме, а в сто раз виденными нами рубашке и свитере. Лежал как живой. И, казалось, вот сейчас он присядет, натянет бессменную кепку, закурит и скажет привычно: «А знаешь, Арин…»

Котик

Свое «пушистое» прозвище Ирина Беспалова получила вполне ожидаемо. Протяжно-ласковое «Кооо-оотик» в ее лексиконе мы слышали постоянно. Котиками были все вокруг: от изрядно побитых жизнью и спиртным пациентов до заведующего.

Ирина Борисовна – легенда ростовской скорой помощи. Кардиолог от Бога. Когда мы познакомились, ей было чуть за 50. Кроме скорой, другой работы она не знала. Жутко близорукая, она и передвигалась неспешно, чуть шаркая. Перед каждым, даже в ночи, вызовом, Котик не забывала подкрашивать губы бледно-розовой, с непременным перламутровым отливом помадой и расчесать челку. Борисовна всегда приходила с пакетом молока. Она очень любила молоко, пиво и покурить. Но пиво – только после дежурства. А вот курить – всегда. Причем, делала это настолько быстро, что получить удовольствие в такой спешке вряд ли возможно. Сигарета истлевала буквально в несколько затяжек, и доктор снова была готова спасать мир.

Ее профессионализм поражал: даже самую сложную ленту с корямболами работы сердца расшифровывала, лишь взглянув. Не помню, чтобы доктор Беспалова ошиблась с расшифровкой нелюбимых мной Мобитцей, синдрома Фредерика и двухпучковой блокады. Именно она научила меня азам этого сложного анализа. Зная все в совершенстве, Борисовна не только объясняла, но и незаметно влюбляла новоиспеченного доктора в неотложную кардиологию.

А как заполняла карты вызовов, педантично записывая все, что требовалось, скрупулезно выясняя у каждой столетней бабушки травмы, операции, аборты, дозировки лекарств, что та принимала. Вернувшись на станцию, вместо того чтобы вздремнуть, в позе согбенного летописца доводила до совершенства анамнезы и протоколы лечения. Мне всегда казалось, ни один следователь даже при необходимости не дочитал бы эту рукопись до конца. Настолько все детально расписано.

Мы много работали вместе: ругались и мирились, спасали и хоронили. Борисовну могли сколь угодно считать странной, упертой и даже слегка блаженной, но лишь до момента, пока не требовалась ее помощь. Познания моей наставницы по части кардиологии были настолько обширны и глубоки, что в компетенции сомневаться не приходилось.

Когда в бригаду Ирины Борисовны подавали видавший виды транспорт, она заглядывала внутрь и молча шла в диспетчерскую. Так же, молча, набирала номер гаража и, когда на том конце провода отзывались, ледяным тоном сообщала: «Алло, это Беспалова. Я на ЭТОМ работать не буду!» И таки не работала! Для этого врача взамен хлама всегда присылали лучшую карету скорой. Хорошая машина – не прихоть доктора. В те годы в регионах, наконец, начинал входить в практику тромболизис, и пациента нужно было доставить быстро. Очень быстро. Что на ведре с болтами сделать нереально.

Пришло время, и кардиологические бригады на скорой упразднили. Кардиологи получили сертификаты врачей СМП и стали работать в обычных бригадах. Видеться с Котиком мы стали только мимоходом на пересменках. И лишь на ее вопросы, как дела в университете, у меня не сводило челюсть и не дергался глаз. Она умела спрашивать правильно и с юмором:

– Котик, ну скоро эти суки тебе диплом дадут?

Как-то, философствуя за очередной папиросой, Ирина Борисовна обронила:

– Как только уйду со скорой, умру.

Начался ковид. Большинству врачей-пенсионеров было тяжело с нагрузкой: вызовов и пациентов стало больше в разы. И наша Котя ушла на пенсию. А через полгода ее не стало.

Хоронили Борисовну зимой: бесснежной и промозглой. Ее знали многие. Очень многие. Но проститься с доктором пришло так мало! И от этого становилось еще больнее и горше. Котик