равно не вышло бы долго таким оставаться, даже если бы я не появилась. В глубине души ты добрый и милый. Но ты должен понять: я не рисунок.

— Рисунок? Нет-нет-нет. Я вовсе не это сказал. Я сказал, что ты как аниме-героиня, а это значит — удивительно милая, умная и храбрая. Аниме — это не мультики. Аниме — это искусство. Аниме — это...

— Анимация.

— Ну да, но...

— Плохая идея — жениться на фантазии вместо настоящей женщины.

За последние годы, если у него и перехватывало дыхание, то лишь в тех случаях, когда Терренс Бошварк клялся осуществить какой-нибудь маниакальный замысел и втягивал в него Реджиса. Но сейчас всё было совсем иначе.

— Ты хочешь сказать, что вышла бы за меня?

— Господи, Реджис, для начала мне хотя бы надо услышать предложение.

— А. Точно. Конечно. Прости. Тогда...

— Сейчас не время делать предложение.

— Не время? А когда? Когда будет время?

— Когда мы будем почти уверены, что тебя не убьют. Если бы я вышла за тебя, а Биды или кто-то ещё заказали бы убийство из мести, мне пришлось бы открыть третью парикмахерскую, чтобы не сойти с ума. Единственное место в этом округе, где стоило бы открыть ещё одну, — это Доссбург, а мне там не нравится. Пошлый городишко.

71

Без сна в Монтесито

Спать или не спать. Вот в чём вопрос. Бошварк потратил больше двухсот миллионов долларов на финансирование исследований по самым разным вопросам здоровья, включая многочисленные попытки установить, где проходят границы между избытком сна, идеальной продолжительностью сна и недосыпанием и как каждая из этих категорий влияет на продолжительность жизни человека. Каждое исследование давало новые рекомендации, и всякий раз, получая очередные результаты, Бошварк приходил в ярость. Даже сейчас, занимаясь в домашнем спортзале своего поместья в Монтесито, штат Калифорния, хотя новых результатов по исследованию сна он не получал уже больше года, он кипит от злости, думая о том, до чего ненадёжны учёные, когда им не платят баснословные деньги за выработку единого мнения по какому-нибудь вопросу. Если предмет исследования касается чего-то, что повлияет на государственную политику, которую он продвигает, он может получить сотню исследований от университетов и весьма уважаемых организаций, и все они будут утверждать одно и то же с одинаковой уверенностью. Однако оплаченный консенсус по вопросу сна не принёс бы ему никакой пользы, потому что здесь речь идёт о его личном здоровье, а значит, требуются точные данные, подкреплённые неопровержимыми фактами.

Терренс Бошварк намерен прожить триста лет, а то и вечно. Если Сингулярность — слияние человека и машины — не наступит в ближайшие несколько лет, тогда произойдёт грандиозное открытие в области молекулярной биологии, которое быстро приведёт человечество к бессмертию, а если не будет такого открытия в молекулярной биологии, то прорыв случится в генной инженерии. Ему пятьдесят два года, и, когда он думает о нынешней средней продолжительности жизни мужчины, он злится так, что готов был бы кого-нибудь задушить, кого угодно, если бы это помогло ему почувствовать себя лучше, хотя, разумеется, не помогло бы — по крайней мере настолько, чтобы стоило всех хлопот, которые последовали бы за удушением.

Каждый день Бошварк принимает сто восемьдесят две таблетки и капсулы с витаминами, минералами, ферментами и микроэлементами, которые, как он верит, помогут ему обрести вечную жизнь. Если не считать таких бешено выводящих из себя ночей, когда его мучает бессонница, он спит в изготовленной на заказ гипербарической камере, создающей среду, богатую кислородом, что способствует здоровью мозга и гарантирует, что он мыслит яснее других людей. Помимо этого, каждые шесть месяцев ему полностью заменяют кровь на отфильтрованную кровь группы более молодых мужчин, которых проверяют на болезни и которым он баснословно платит за донорство.

Несмотря на всё это, он по-прежнему страдает аллергией на пшеницу, что сильно ограничивает его рацион и ставит под угрозу анафилактического шока, если ему случайно подадут обычную пасту, когда он просил рисовую лапшу. Обычный сэндвич мог бы его убить. Проклятая аллергия на пшеницу всякий раз заставляет его исходить злобой, стоит ему о ней подумать, а думает он о ней каждый раз, когда садится за еду или хочет перекусить.

Сейчас его злит не аллергия и не жалкий человеческий век. Однако досада из-за того, что он не может уснуть, усугубляется постоянным, царапающим раздражением от того, что все четверо из поисковой группы мертвы, тогда как шлюшка Ночелобо жива и по-прежнему представляет угрозу проекту Гранд-Плато.

Тренировка не выматывает его настолько, чтобы уснуть, и он её прекращает. Бошварк всю взрослую жизнь сидит на высокобелковой диете и качает железо, а его мозг, до предела насыщенный кислородом, заключён в такое мускулистое тело, что он верит: если понадобится, он сможет утащить куда угодно даже упрямую лошадь, хотя никогда этого не проверял. Лошадей он не любит из-за одного случая с пони, которого родители подарили ему на день рождения, когда ему исполнилось восемь; об этом унижении он никогда не говорит. Так или иначе, теперь, когда он отказался и от тренировки, и от надежды на сон, ему нужна не лошадь, а его самолёт Gulfstream V.

Он звонит Тандору Шафту, бывшему «морскому котику» и одному из трёх управляющих поместьем, которые живут на территории усадьбы. Тандор дежурит в смену с четырёх дня до полуночи и готов разбираться с чем угодно — от неисправного туалета до нападения наёмников, нанятых крупнейшей звездой телеканала Food Network. С этой телезвездой Бошварк никогда не встречался, но тот однажды отпустил про него шутку в прямом эфире, а значит, доверять ему нельзя.

Теперь он велит Тандору Шафту разбудить Хита Грейнджера и Шепарда Игла, его штатных пилотов, которые спят в одном из гостевых домов усадьбы. Они должны отправиться к частному терминалу в аэропорту соседней Санта-Барбары и подготовить самолёт. После душа и пятнадцатиминутного массажа от его массажистки, которую тоже придётся разбудить, Тандор отвезёт Бошварка к самолёту на лимузине Mercedes — чёрном. Грейнджер и Игл доставят своего работодателя на удобную взлётную полосу на его ранчо площадью девять тысяч акров в четырёх милях от Кеттлтона. Это ранчо — один из его девятнадцати домов — он приобрёл, когда его компания получила контракт на проект на Гранд-Плато. С тех пор как он узнал, что эта Вида сбежала, его не отпускает царапающее раздражение, созревшее в горькую, брюзгливую злость, из-за которой он больше не способен ничем наслаждаться. Он намерен лично