бульдозером, после чего правительство объявит этот участок частью национального лесного фонда, который никогда не будет освоен — из уважения к природе.

Поскольку после их разговора о По и Уэллсе накануне Бошварк не может дозвониться до Реджиса Дюрока-Джерси по одноразовому телефону, выданному менеджеру проекта, Ятаган разыскивает пропавшего руководителя. Корпоративный Lexus Дюрока-Джерси, похоже, был брошен у дома Виды. Сам он не возвращался в снятое жильё, где один из подручных Ятагана дежурит, чтобы перехватить и задержать его. По мнению начальника службы безопасности, Дюрок-Джерси может быть мёртв — но, скорее всего, всё же жив. Вероятнее, что, потрясённый разгромом поисковой группы и испугавшись, что все преступления, совершённые ради продвижения проекта, выйдут наружу, он пустился в бега.

Сдобрив речь несколькими отборными ругательствами, Бошварк выражает своё презрение к трусливому Дюроку-Джерси. Его раздражают хитрость, смелость и умение Виды обращаться с арбалетом. Его задевает, что Крокетт и его собаки, по-видимому, оказались двуличными. Его злит некомпетентность Вектора, Тротта, Рэкмана и Монгера. Он грохает кулаками по гранитному столу и требует, чтобы Ятаган нашёл эту мерзкую женщину, шлюшку Ночелобо.

— Мы её найдём, — заверяет Ятаган. — Между тем ещё прошлой ночью мы нашли другую женщину, живущую в Техасе под именем Сьюзен Айверс.

Терренс Бошварк — человек блестящего ума, способный дёргать за ниточки почти бесконечного множества марионеток и не путать их между собой, но на мгновение он всё же оказывается в замешательстве.

— Какую ещё другую женщину?

— Анну Лагаре. Дочь владельца похоронного бюро.

Бошварк оседает в кресле, будто тяжесть этого нового раздражения, наложившись на все прочие его злости, оказывается непосильной ношей.

— Что это за дочь такая, которая отрекается от отца только потому, что тот хочет подняться повыше и улучшить состояние своего банковского счёта?

— Надеюсь, у меня никогда не будет такого ребёнка, — соглашается Ятаган. — Как мы давно и предполагали, перед отъездом из Кеттлтона она всё-таки навещала Виду. Рассказала ей о ранке от дротика. И ещё хуже: нашла в кармане рубашки, которая была на Ночелобо в тот день, листок из блокнота. Кто-то что-то на нём нацарапал. «Две Луны, Дух Солнца, ниже дымящейся реки». Она отдала его Виде. Вот что и подняло эту суку на тропу войны. Для начала она прижала Моргана Слайка.

— И? — требует Бошварк.

— Повода для беспокойства нет. Анна Лагаре ни с кем и ни о чём больше не заговорит. Она упала с лестницы и сломала шею. Пришлось упасть дважды, прежде чем получилось как надо.

— Я не о ней спрашивал. «Две Луны, Дух Солнца, ниже дымящейся реки» — что это значит?

— Это такая пара шейеннов. Не настолько умеют жить по-старому, чтобы и правда жить по-старому, но новое терпеть не могут. Десять лет назад уехали верхом жить в гармонии с Землёй — всякая такая чокнутая хрень. Поселились они глубоко в лесу, неподалёку от того места, где река Литл-Бэр проходит над геотермальными жерлами и пускает пар. Гранд-Плато лежит между этим местом и Кеттлтоном.

Встревоженный, Бошварк вскакивает с кресла.

— Две Луны. Дух Солнца. Почему они были нужны Ночелобо? Почему они нужны Виде? Почему они вообще должны что-то значить для кого-то?

— Не знаем. Но, может быть, именно туда и ушла Вида. И, может быть, вместе с Сэмом Крокеттом и его собаками.

— До какой степени они шейенны? — спрашивает Бошварк.

Ятаган смотрит озадаченно.

— До какой степени — шейенны?

— Насколько они верят в старые пути? Насколько хорошо знают прошлое? Хоть как-то преданы народу шейеннов или это просто Тонто? Можно ли их купить? Кого нельзя купить? Купить можно любого. Им нужно казино?

Бошварк слышит самого себя и понимает, что звучит не как Терренс Бошварк. Не как человек могущественный, уверенный в себе и праведно гневный. Он звучит как жалкий выскочка, у которого всего-то один миллиард и который боится его потерять. Он думает было снова сесть и заговорить медленнее, выражаться короче, но уже поздно. Мак Ятаган увидел, что его работодатель встревожен, а для людей вроде него тревога и есть страх; страх — слабость; слабых следует презирать, подавлять и использовать. В один миг Ятаган из надёжного служащего превращается в потенциальную угрозу, потому что Бошварк не сумел скрыть свою тревогу. Нелегко быть человеком, сидящим за столом Дарта Вейдера.

Он лишь щурится, потому что жесты поэффектнее были бы уже чрезмерны и только подтвердили бы новое мнение Ятагана о нём. Тихо, безо всякой угрозы — в спокойствии, которое встревожит Ятагана сильнее любых выкриков и обвинений, — Бошварк говорит:

— Я полагал, мы знаем каждого индейца, живущего в округе Кеттлтон, какой бы он ни был племенной принадлежности, оценили каждого, выяснили, кто не интересуется историей своего народа, и нашли рычаги на тех, кто хранит верность традициям.

— Так и было, — отвечает Ятаган. — Их там было не так уж много.

— Не так уж много, — повторяет Бошварк, — но на двоих больше, чем мы думали. И эти двое, возможно, знают прошлое, гордятся им и даже хотят его защищать.

— Я полностью беру на себя ответственность за этот прокол, — говорит Ятаган, и именно это он и сказал бы, будь он всё ещё безусловно преданным служащим, — а возможно, так оно и есть, хотя доверять ему уже нельзя. В своё время с ним разберутся. Сейчас есть дело срочнее.

— Что тебе нужно, чтобы добраться туда, где засели эти двое придурков, вернувшихся к природе? И как скоро?

— Наши люди выжали это из Анны Лагаре всего пять часов назад. Я ждал, пока вы проснётесь и войдёте в день. Они живут на открытой поляне. На вертолёте я буду там через полчаса.

— Ты и я, — заявляет Бошварк. — Ты умеешь пилотировать вертолёт. Значит, летим вдвоём. И будем готовы сделать всё, что потребуется.

Ятаган поражён.

— Вы сами собираетесь участвовать в операции?

— В этом случае это необходимо. Мы должны добраться до Двух Лун и Духа Солнца раньше Виды. От этого может зависеть всё.

— Может быть. Но я могу собрать группу. Ваше присутствие там — это разумно? По-моему, неразумно.

Если Бошварк сощурится ещё сильнее, он ослепнет.

— Ты можешь думать, что я слишком привередлив, чтобы марать руки самому, и предпочту платить другим, чтобы они пачкались за меня. Но ты не знал меня в ранние годы, когда я ломал любого, кто вставал у меня