алчного и изворотливого дельца, который не остановится ни перед чем, лишь бы спасти собственную задницу.

– Ты ведь продал поместье в Уэльсе не для того, чтобы вложиться в завод, верно? Кто-то видел тебя в тот вечер? – спрашиваю, откидываясь на спинку стула, бездумно постукиваю канцелярским ножом о дубовую поверхность стола, оставляя на нем глубокие борозды. – Или ты забрал не все документы? Наконец договорился о размере взятки с констеблем?

– Думай, что говоришь, мальчик, – опасно шипит он.

– Знаешь, а я все гадал, почему совсем не помню тот вечер, – продолжаю я, не обращая ни малейшего внимания на его ярость. – Я думал, что напился с друзьями, а с утра не мог вспомнить и половины, хотя я никогда не страдал провалами в памяти.

– Мне безразлично, Уильям, что ты помнишь, а что забыл, – отвечает он холодно. – Это не имеет значения. Полиция во всем разобралась, – снова повторяет он, будто это заявление разом стирает все его грехи. – Или ты хотел бы, чтобы твой отец гнил в тюрьме? Чтобы завод, который так отчаянно пытались обанкротить эти идиоты из правления, закрылся навсегда? Чтобы люди, такие, как отец твоей Элизабет, остались без работы и сдохли от голода в какой-то подворотне? Этого ты хочешь, Уильям?

Я смотрю на него неверяще. Пытаюсь различить в этих жестких, холодных чертах родного для себя человека, но не нахожу ни единой зацепки.

– Нет, – отвечаю спокойно. – Я этого не хочу. Я надеюсь только, что никогда не стану похожим на тебя.

Я поднимаюсь из-за стола, собираю в стопку письма, предназначавшиеся мне.

– Уильям, вернись немедленно! – кричит он мне вслед.

– Скажи, ты правда считаешь, что поступил правильно тогда? – пробую я в последний раз. – Неужели ни разу за все эти месяцы ты не раскаялся в том, что натворил?

Он улыбается широко и почти безумно. Как человек, у которого нет никакого сострадания, и меня невольно передергивает.

– О-о, – тянет он. – Теперь я понимаю, Уильям. Тебе бы хотелось, чтобы я тоже остался там, под завалами, верно? Тогда бы ты смог сам распоряжаться собственной жизнью. Тогда управление заводом перешло бы в твои руки.

Я открываю рот, но тут же захлопываю его. Мне нечего ему сказать. Больше нечего. И я тихо прикрываю за собой дверь с чувством, что никогда больше мне не отмыться от этого разговора.

Июнь 1959 года, Уоррингтон

Снаружи стоит гул, но за толстым стеклом отцовского кабинета тишина.

Я наблюдаю, смотря сверху вниз, как по распределительным каналам течет расплавленный металл. Работа на заводе не останавливается ни днем ни ночью, и каждый час здесь находятся почти две сотни человек.

Отец обещал подвезти меня в Престон, где мы с однокурсниками собирались напиться до беспамятства, отмечая окончание Итона. Об этом я, конечно же, умолчал, но с радостью согласился на его предложение, ведь мы и так редко видимся.

– Оставь, – говорит он, когда я тяну руку к выключателю, чтобы он не портил глаза под тусклой настольной лампой. – Мне сейчас некогда. Сегодня старший смены Уитфорд, он не перестает заваливать меня своими просьбами и вопросами при каждой встрече. Так что лучше нам остаться незамеченными.

Я хмыкаю себе под нос. Жду, когда он заберет нужные документы и мы поедем.

– Боже мой, – вздыхает отец. – Эти олухи не в силах ничего решить самостоятельно. Одни жалобы, требования, бесконечные профсоюзы… Не знаю, на сколько еще хватит моего терпения.

Отец брюзжит по привычке. Да, он практически не отдыхает, пропадая здесь целыми днями и привлекая новые инвестиции, но я знаю, что ему нравится руководить.

На часах половина одиннадцатого. Скорее всего, попойка давно началась без меня, но я не сильно расстроен по этому поводу. Не так часто мы говорим с ним о чем-то, кроме работы или учебы. В машине как раз будет время.

– Я почти закончил, – говорит он, хотя я вижу еще целую стопку бумаг на подпись.

– Ничего страшного, – отвечаю. – Я не тороплюсь.

Внезапно я слышу чей-то крик, такой громкий, что он доходит до моего слуха даже сквозь закаленное стекло.

Я опускаю взгляд вниз. Прищуриваюсь и пытаюсь разобрать, в чем дело. Один из рабочих стоит возле печи, машет руками, подает знаки остальным, но в цеху слишком шумно – никто не обращает на него внимания.

– Отец, – напряженно зову я. – Кажется, что-то происходит.

Он так занят документами, что просто машинально кивает в ответ. Рабочий делает шаг в сторону, чтобы дотянуться до громкоговорителя, а я вижу яркий блеск расплавленного металла, что сияет сквозь тонкую трещину многотонного ковша.

– Отец! – кричу я.

Он резко оборачивается, поднимается с места, видя мое напуганное лицо, но не успевает сделать и пары шагов, как раздается оглушительный треск.

Поток огненной смеси в считаные мгновения сносит парня, что хотел всех предупредить.

Я немею от шока и ужаса увиденного. Все мое тело парализовано.

– Черт, – слышу издалека голос отца. – Черт возьми!

Люди внизу в ужасе разбегаются, но в самом эпицентре их слишком много, оттого начинается давка. Я в панике оглядываюсь на отца, который бездействует, судорожно вспоминаю все, что когда-либо слышал от дедушки о работе завода.

Металл растекается, занимая собой почти все свободное пространство. К потолку цеха начинает подниматься едкий дым.

– Сделай что-нибудь! – ору я.

Все это происходит за считаные секунды, которые утекают сквозь пальцы, и никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким беспомощным.

Рабочие внизу заблокированы в той части, откуда нет выхода, они зажимают лица обрывками одежды, потому что дыма становится слишком много, кто-то из них отчаянно указывает в нашу сторону.

– Нужно включить аварийную вентиляцию, – догадываюсь я, вспоминая, что пульт управления находится прямо под этим кабинетом, на несколько этажей ниже. – Нужно спуститься и…

Отец резко хватает меня за рукав. Только сейчас я замечаю, что все это время он не пытался им помочь, не искал выход – он выгребал документы из ящиков стола.

– Ты не понимаешь, что счет идет на минуты? – я отчаянно требую, чтобы он взял себя в руки и предпринял наконец хоть что-нибудь. И я не могу поверить в то, что вижу сейчас. Я просто…

– Да, Уильям, – отвечает он жестко. – Я понимаю. И сейчас нам нужно собрать документы и убраться отсюда как можно скорее.

– Да что ты такое говоришь? – вырываюсь из его хватки и уже дотягиваюсь до дверной ручки, как внизу раздается первый взрыв.

Я затыкаю уши руками и жмурюсь. Я потерян и дезориентирован около минуты. Открываю и закрываю рот, чтобы вернуть возможность слышать.

По комнате разлетаются документы и отчеты, что выпали из рук отца.