пруту, как пародия на новогоднюю гирлянду в забытом прошлом. Она не горела. Её стеклянный глазок был чёрным и слепым.

Он проводил взглядом Петровича, шедшего в свой отсек гостиной, и перевернулся на бок.

Темнота гостиной была не пустой. Она была густой, как смоль, и в ней плавали остаточные образы. Ярче всего — лицо Жоры в последние секунды его жизни. Не крик, а именно взгляд. Взгляд, полный понимания, мольбы и укора. Матвей до сих пор чувствовал, как через толщу перчатки скользил спусковой крючок, как отдача выстрела отдавалась в вывихнутом плече. Он сжимал и разжимал ладонь на одеяле, будто пытаясь стряхнуть с неё невидимую кровь.

Тогда казалось — он поступил правильно. Сейчас ему не становилось легче от того, что принятое решение было единственно верным.

«Всё правильно ты сделал, молодой. — голос Жоры был тихим. — Если бы сдох со мной, Семья могла бы и не оклематься после потери двоих. Спи давай.»

Матвей кивнул, перевернулся на бок. Закрыл глаза.

Тело ныло — старыми травмами, новым напряжением, глубокой усталостью, въевшейся в кости. В правой ноге, в той самой, что начинала поднывать всё чаще, пульсировала тупая, навязчивая боль. Первый звоночек. Он знал, что это. Все они знали. Но сейчас, в тишине, это знание обретало особенный, осязаемый ужас. Он представлял, как невидимые частицы, словно ржавчина, точат его изнутри, и ему хотелось вскочить, бежать, отряхнуться. Но бежать было некуда. Только в другие комнаты того же бетонного склепа. И это не помогло бы.

Из-за перегородки доносилось ровное, тяжёлое дыхание Петровича, временами переходящее в прерывистый храп. Валера ворчал сквозь сон что-то про заклинившую задвижку. Это были звуки жизни. Хрупкой, изношенной, но жизни. И теперь на неё, как и на слепую лампочку сигнализации, был направлен чужой, невидимый взгляд.

Матвей повернулся на другой бок, лицом к стене. Холодный бетон дышал сыростью и плесенью. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него приходило холодное, ясное понимание. Их маленькая вселенная дала трещину. Извне просочился свет чужой звезды. И теперь им предстояло сделать выбор: залатать дыру и снова погрузиться в спасительную тьму своего угла. Или посмотреть в эту щель. Увидеть, что там.

Уже засыпая, он решил, что лучше посмотреть в щель. Понять, что там, и принять решение, что с этим делать.

Лампочка сигнализации так и не зажглась. Но в полной темноте, перед самым рассветом, Матвею наконец удалось уснуть. И снилось ему, будто он стоит на крыше высотки, и ветер не воет, а тихо шепчет что-то на непонятном языке, и с неба падает не пепел, а тихие, холодные искры, которые не обжигают, а лишь оставляют на коже следы, похожие на звёзды. Он смотрит на них, и они в ответ мерцают. Загадочно переливаются.

А на соседней крыше стоит незнакомец в белом скафандре, машет рукой и зовёт к себе.

Глава 24

Утро началось не с рассвета — здесь, в подвале, рассветов не было вообще. Только тусклый свет лампочки, который Вера Павловна зажгла ровно в семь, как делала каждый день последние три года. Но сегодня этот свет не разбудил — он просто подтвердил, что ночь кончилась. Пришёл новый день.

Никто не выспался.

Матвей лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как тяжёлая, липкая усталость разлита по всему телу, будто он не спал, а всю ночь таскал мешки с песком. Глаза саднило, веки наливались свинцом при каждой попытке их открыть. Он слышал, как за перегородкой ворочается Петрович — старик тоже не спал, хотя и пытался делать вид, что дремлет. Семён у двери кашлянул раз, другой, и этот кашель был не утренним, привычным, а нервным, сдавленным.

Валера встал раньше всех. Матвей краем глаза видел, как тот сидел в своём углу, у стола с паяльником, и просто смотрел в одну точку, не включая свет. Просто сидел и думал. О чём — можно было догадаться.

В гостиную выползали неохотно, как с похмелья, хотя пили только чай. Вера Павловна поставила на стол миски с кашей — той же перловкой, что и вчера, и позавчера, и месяц назад. Никто не пожаловался. Еда была, и это уже хорошо.

Но ели молча.

Петрович сидел во главе стола, уставившись в свою миску, и ложка двигалась механически, будто он не завтракал, а выполнял какую-то повинность. Семён, пришедший последним, кряхтя уселся на своё место, но к еде не притронулся — только налил себе кипятку и грел ладони о кружку.

Валера жевал медленно, с остановками, и то и дело поглядывал на дверь в коридор. Матвей знал, о чём он думает: работает ли сигнализация? Не загорелась ли лампочка? Не пришёл ли кто?

Лампочка не загоралась. Дверь молчала. Тишина была абсолютной, но в этой тишине теперь чудилось что-то новое — не спокойствие, а затаённость.

Ирка, единственная, кто, кажется, спала нормально, сидела рядом с Верой Павловной и тоже чувствовала напряжение. Она не задавала вопросов — она читала по лицам. А лица были красноречивее любых слов.

— Надо что-то решать, — наконец сказал Петрович, отодвигая пустую миску. Голос его звучал хрипло, будто он всю ночь кричал. — Так дальше нельзя.

Никто не ответил. Да и что тут скажешь?

Вопросов было много. Кто этот чужак? Чего он хочет? Вернётся ли? Что делать, если вернётся? Но ответов не было. Ни у кого.

Матвей смотрел на свои руки, лежащие на столе, и вдруг понял, что они дрожат. Совсем чуть-чуть, незаметно со стороны, но он чувствовал эту дрожь. От недосыпа. От напряжения. От страха, который он не позволял себе признать. Или от чего-то другого? Например, от того, из-за чего ныло в стопе после сна. Он не хотел думать о заражении, боялся. Нет. Нельзя об этом думать.

Сейчас надо думать о всех, а не о себе. О том, что угрожает Семье.

За стенами подвала, где-то там, в сером пепле, был кто-то. Кто-то, кто знал, где они живут. Кто-то, кто мог войти в любую минуту.

А они сидели здесь, уставшие, разбитые, и пытались найти ответы на вопросы, которых не было.

Вера Павловна поднялась, собрала миски. Её руки, всегда такие уверенные, сегодня двигались медленнее обычного. Она тоже не выспалась.

— Может, чаю покрепче заварить? — спросила она тихо.

Никто не ответил. Но она всё равно пошла к печке.

Завтрак кончился. Начинался новый день. Самый длинный день в их жизни.

Матвей сидел, уставившись в стол,