назад. Аркадий провёл пальцем по ленте от первого места ко второму и обратно, сверяя глазом то, что и так читалось, — должно быть, затем, чтобы убедиться рукой, раз голова от усталости верила вполсилы.

Стендовик отвёл лимб на ноль и сел, опустив руки между колен, как садятся, когда дело сделано и спешить уже некуда. Расчётчик с несходящимся контуром дописывал съём; впервые за ночь он не хмурился над блокнотом.

— Во-от, — протянул он негромко, ни к кому. — А днём, зараза, не желала сходиться. Днём она у меня умнее меня была.

Больше никто ничего не прибавил. Цифра была на ленте, и этого хватало; говорить про неё вслух значило бы прибавлять к ней лишнее, чего она не просила.

Семихатов вошёл, когда лента уже сматывалась с барабана. Постоял, взял конец, протянул его сквозь пальцы, нашёл оба места — где раскачка и где придавлено. На свет смотреть не стал, поднёс к настольной у пульта; ему хватило.

— Снимайте на завтра. И ещё раз — на пределе. — Он отдал конец ленты обратно и от двери, не оборачиваясь, добавил тем же ровным голосом, каким раздавал разнарядку: — Программу на январь — к среде.

Дверь за ним закрылась. Похвалы не было, и Аркадий её не ждал: Семихатов не хвалил, он брал в работу, а взять в работу было больше, чем похвалить. Аркадий домотал ленту с барабана, обрезал по краю, скрутил в тугой рулончик. Рулончик лёг в ладонь — лёгкий, ещё тёплый от барабана. За высокими окнами стояли чернота и снег, и час был такой, в который снаружи не оставалось ничего, кроме дороги до общежития. Он сунул ленту во внутренний карман и пошёл одеваться.

* * *

Где-то на этих неделях сутки потеряли границу. Какое нынче число, спрашивали у графика на стене, не у себя: график знал вернее. Дни считались уже не понедельниками и средами, а прогонами и пересменками, и этот счёт сходился, а недельный нет. Комната группы не остывала к ночи и не нагревалась к утру — держала одну ровную несвежесть, в которой давно не открывали форточку. В обед кто-нибудь спал сидя, уронив голову на сложенные руки, и сосед, проходя, придвигал ему сползающее пальто, не будя; это перестали замечать, как перестают замечать тиканье. Бриться приноровились всухую, на ходу, у общего умывальника в коридоре, и небритость к третьему дню переставала быть небрежностью, делалась общей формой. Кульманы к концу дня не разбирали — конца дня не было; рабочая поверхность копила свой осадок: недоведённые листы под готовальней, расчёты внахлёст, немытые жестяные кружки из-под кипятку, сдвинутые к подоконнику. Кто-то прочёл вслух из вчерашней газеты, что у американцев их лунный снаряд тоже не дошёл, сорвался где-то на полпути; утешение вышло слабое, и его не подхватили. Ели на ходу, тем, что не требовало времени, — хлебом, кипятком, изредка кашей из общего бачка, — стоя, не снимая с плеч пальто, и возвращались к доскам, не досказав начатого над миской. Разговоры сами собой ужались до дела: про узлы, про сроки, у кого готова калька. Не спрашивали уже, кто как спал и спал ли.

Между прогонами Аркадий садился за обработку. Лента со стенда ложилась на стол, придавленная по краям готовальней, и цифра с неё переходила в расчёт, а расчёт — в график на январь, который ждал Семихатов к среде. Работа шла сама, обдуманная наперёд ещё с осени, и от того, что шла сама, легче не делалось. Голова доводила пункт, а под пунктом не было уже ни азарта, ни тревоги — одна ровная тяга довести.

Пашка работал по другую сторону той же гонки; его участок был не стенд. Раз понадобилось свести сводку по смежному узлу — он принёс лист сам, но не сел и руки на стол не положил, как клал бы прежде; стоял, ждал стоя.

Аркадий провёл пальцем по графе.

— Сходится. Тут только во второй строке запас впритык.

— У меня везде впритык, — Пашка забрал лист, не дав договорить. — Это у тебя стенд да полночи на одну цифру. У нас попроще: считай да вози, без музыки.

В «без музыки» был холодок ровный — не вчерашний, лестничный, с размаху, а будничный, отстоявшийся, оттого и злее. Аркадий хотел было ответить, что стенд этот он выпрашивал с октября и выпросила его не заслуга, а третья разбитая машина; что «музыки» в его прогонах ровно столько же, сколько у Пашки в его расчётах, — и придержал. Слова легли бы не туда, Пашка перевернул бы их по-своему, и вышло бы только хуже.

Аркадий подвинул лист обратно через стол. Пашка взял и пошёл к себе, не обернувшись. Имени между ними так и не прозвучало — ни «Аркаш», ни даже «Ефремов». Год назад на этом самом месте было бы «Аркаш, гляди», и за стенкой общежития ждал бы баян, и сводку эту они свели бы вдвоём, переругиваясь и смеясь. Теперь — два инженера, сведённая графа и колючее слово про музыку, сказанное вслух и оставленное висеть.

Раз в два дня Аркадий ходил звонить. Телефона в семейном секторе не полагалось, и он звонил из приёмной, с дежурного аппарата, на общий аппарат общежития. Дежурный по приёмной знал его уже в лицо и молча подвигал аппарат через стол. Звонок по личному делу не поощрялся, но и не запрещался — если коротко и не в разгар дел. А разгар у Аркадия не кончался уже неделями, шёл сплошняком. Светлану звали к трубке. Пока её звали, в трубке шуршало и потрескивало, и слышен был чужой коридор за сто с лишним вёрст — шаги, дальний голос, стук открытой где-то двери; слышно было даже, как на том конце кладут трубку на тумбочку и идут за ней. Расстояние мерилось этим треском вернее, чем верстами.

— Аркаш? — Голос пришёл далёкий, утопленный в шорохе, будто из-под воды.

— Я, слышишь меня?

— Плохо слышно. Ты ел?

— В буфете брал.

Она что-то ответила, треск съел половину, и пришлось переспросить. У них в лаборатории, повторила она громче, с этого аврала житья нет: врачи погнали всех ночных на анализы — кровь, на бумажку «годен — не годен к ночным», —