как оскорбление. — Используй то оружие, которое ты отточила, Лавиния. То, что тебе не нравится его происхождение, не значит, что оно не полезно. А теперь. — Я окидываю ее пристальным взглядом. — Еще раз.

Дальше для меня все усложняется.

Каждое движение, каждое действие притягивает ее тело ближе к моему. Я хочу этого, но я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу то, что нахожусь в одном шаге, одном прикосновении, одном моменте слабости от потери контроля. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, на движениях рук и на том, чтобы научить ее пользоваться мозгами, но это испытание для меня в той же мере, что и для нее.

— Ага! — вскрикивает она, наконец вырываясь из моей хватки. — Попался! Я победила!

У меня бы перехватило дыхание — от того, как загорается ее лицо, как она вскидывает руки в победном жесте, как ее губы растягиваются в ликующей улыбке — если бы не этот импульс.

Соперник, победитель внутри меня наносит удар, протягивая руку и хватая ее. Повалить ее на мягкий мат проще простого. Она падает, как перышко, приземляясь на спину с ошеломленным, растерянным выражением лица, которое могло бы показаться забавным, если бы не буря, бушующая внутри меня.

Я прыгаю на нее, усевшись коленями поверх ее напряженного маленького тела, и тянусь к ней, смыкая пальцы на хрупком изгибе ее горла.

— А как насчет этого, Лавиния? Думаешь, сможешь вырваться?

Зажмурившись, она вцепляется в мои руки, впиваясь ногтями в кожу. Не может быть, чтобы она не чувствовала твердое давление моего члена между нами, и он становится только тверже, чем больше я ее контролирую. Я трусь о нее, наконец поддаваясь тяге к горячей искре трения. Я намного больше нее. Если бы я захотел, я бы мог просто взять ее, сорвать с нее штаны, вытащить член и силой впихнуть его в ее горячую, влажную, узкую...

Она хватает мой член.

Ее хватка очень похожа на ту, которой я держу ее за шею, только ее движение не грубое. Оно крепкое. Твердое. Мои руки слабеют, бедра дергаются, и сквозь стиснутые зубы вырывается шипение.

Она тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх, ее губы сжаты в жесткую неодобрительную линию.

— Если ты хочешь, чтобы тебе подрочили, Перилини, тебе не обязательно применять ко мне грубую силу, чтобы привлечь мое внимание. Я уже согласилась.

Я борюсь с желанием свернуть ей шею, вместо этого сжимая бедра и перекатывая нас так, чтобы она оказалась сверху. Я не спрашиваю. Я не хожу вокруг да около. Я даже не даю ей возможности высказать свое мнение на этот счет.

Я тянусь к ее спортивному лифу и сдвигаю его, стягивая через ее полные, круглые сиськи. Все ее тело содрогается, пока я пытаюсь стянуть его через голову, снять с рук, отбрасывая в сторону.

— Оседлай меня, — говорю я ей, подаваясь бедрами вверх. В моем голосе звучит рвение, которое мне не удается скрыть, но я пытаюсь отвлечь ее от этого, потянувшись к ее сиськам, обхватив их ладонями, как она мне и показывала. Я чувствую прилив возбуждения, когда сосок твердеет в моей руке. — Оседлай меня, как ты это сделала той ночью. — Ее бедра раскачиваются в медленном, обдуманном движении, проводя вдоль моего достоинства. — Прыгай на мне так, будто ты меня трахаешь. — Я протягиваю руку и беру ее за подбородок, заставляя смотреть на меня. — Но в этот раз речь пойдет обо мне. Не о тебе.

Вот чего я хочу. Но я не могу этого получить. Я не могу забраться «по самые яйца», как Реми, или с силой прорваться в нее, как Ник. Но я могу лежать на ринге победителя и позволить ей доставить мне удовольствие, как и положено Герцогине.

— Мастерски ты умеешь заговаривать зубы девушкам, — бормочет она, но трется о меня, ее сиськи лениво подпрыгивают при каждом толчке. Даже сквозь слой одежды это ощущается как сладостная пытка: ее киска скользит по мне, пока она опирается ладонями о мою грудь. Я чувствую себя так, словно мы в духовке, моя кожа настолько горячая, что я чувствую, как выступает пот.

Но когда я смотрю на лицо Лавинии, ее выражение слабое. Пассивное.

Господи.

Ей скучно.

Я сжимаю руки на ее бедрах, останавливая ее.

— Какого хуя происходит?

— А? — спрашивает она, слегка подталкивая меня своей киской. — Сильнее? Быстрее? — Когда я просто смотрю на нее, она сдувается, выглядя усталой. — Я тебя больше не понимаю, Сай. Скажи мне, что не взбесит тебя, когда я заставлю тебя кончить.

И тут до меня доходит. Сила этого удара сравнима с правым хуком, который батя отвесил мне в пятнадцать лет, когда я думал, что смогу уложить его на ринге. Хуяк! Прямо в челюсть.

Я сталкиваю ее, роняя на мат с глухим стуком. Она тянется за своим топом, прикрывая им грудь.

— Какого хера, Перилини?

Я сгибаю колени и упираюсь в них локтями, мой член в ярости на меня за то, что я остановился.

— Что-то мне подсказывает, что с Реми ты так не выглядела. — Я сплетаю пальцы, сжимая кулаки так сильно, что они дрожат. — Я, блядь, отстоен в этом.

— Я знаю. — Она бросает на меня взгляд в духе «это же очевидно». — В этом весь смысл нашего маленького урока, верно? Ты отстоен в сексе. Я отстойна в самозащите.

Я фыркаю.

— Да, ну, по крайней мере, ты делаешь успехи. А я просто... — Я морщусь, не в силах произнести это.

— Ты не неудачник, Сай, — говорит она, сутулясь рядом со мной, и я бросаю на нее взгляд. Какого хуя. Я вовсене это собирался сказать. — Ты зажатый, сексуально неразвитый женоненавистник с членом-монстром. Ничто из этого не сочетается друг с другом. — Она кладет руку мне на плечо. — Мне кажется... где-то по пути вы с братом решили, что способ достичь оргазма — это забить партнершу до покорности. В смысле, некоторых девчонок это заводит. Иногда я даже... — Если она и не покраснела до этого, то сейчас ее щеки заливает густой багровый румянец. — Я пытаюсь сказать, что тебе нужно заботиться о другом человеке. Я не говорю о любви или даже... о симпатии. Тебе просто нужно хотеть, чтобы ей было так же хорошо, как и тебе. А если ты этого не делаешь? Если ты не можешь чувствовать этого ко мне или к любой другой девушке, то ты никогда не будешь хорош в сексе.

Я знаю, что то, что она говорит, — правда. Я почувствовал это в ту ночь, когда она скакала на