миссии собрались представители различных церквей для обсуждения программы «специального образования для черных».

С восхищением и волнением слушал я выступления представителей католической церкви, которые отвергли эту программу и в своих школах на собранные средства обучали африканцев по той же программе, по какой обучают белых.

Голландские реформатские церкви открыто защищали апартеид, что дало повод для жарких дискуссий. Другие церкви придерживались компромиссной точки зрения. Они принимали правительственную программу как временную, ссылаясь на финансовые затруднения, которые препятствуют им осуществлять полноценное обучение черных, и уверяли, что «эти трудные времена скоро минуют».

Выходя после дискуссии из зала, я, к своей огромной радости, столкнулся в дверях с Яном ван Баарле.

Он строго оглядел меня с ног до головы и спросил:

— Вас всех тоже запихнули в одну хижину?

— Да.

Я рассказал, почему оказался здесь, и Ян предложил подбросить меня на машине до границы Пондоленда. Это было очень кстати, так как я мог взять с собою больше лекарств. Я поведал ему, как погиб Джимми и какую зверскую расправу учинила с Артуром Табой и другими жителями нашей деревни. Он слушал, опустив плечи, вцепившись в руль автомашины так, что побелели пальцы.

— Они не могут вести себя пристойно, — сказал он глухим голосом. Его глаза увлажнились. — Вы были такими, какими вам не положено быть. Хорошими людьми, которые упорным трудом обеспечили себе приличное существование, любили друг друга и умели жить счастливо и весело. Это их не устраивало… Я восхищаюсь мужеством твоего отца.

Потом он огляделся по сторонам и сказал:

— Если хочешь, я устрою тебе встречу с Джессе.

Я оторопело уставился на него.

— Ну, хочешь? — переспросил он.

— О да! Конечно!

— Тогда мы это сделаем.

— Я слышал о каком-то Джессе Пондо в связи со взрывом линии передач.

— Это он. Я постоянно переправляю к нему людей.

— Куда?

— В Басутоленд. Если подождешь дня два, поедешь туда вместе с Пьером.

— Пьер помогает Джессе?

— Да. Они работают вместе. Пьер поехал в Европу собрать деньги для повстанцев. Вернется со дня на день, и тогда вы вместе отправитесь в Басутоленд.

— Ты говорил о повстанцах. Ты имеешь в виду партизанское движение?

— Да, Джессе — один из его руководителей. Он всегда был сторонником решительных действий.

— Пьер давно работает вместе с Джессе? — спросил я, когда мы въехали в город:

— Сразу после смерти Сандры. Ты же знаешь об этом?

— Да, мы получили от него письмо.

Странно было представить застенчивого, мягкого Пьера участником партизанского движения.

— Расскажи, о чем у вас шел разговор в миссии, — попросил Ян, — чтобы я мог написать статью, которая «не противоречила бы установкам правительства» и с разрешения цензора была бы напечатана в газете, достойной лишь того, чтобы выбросить ее в мусорный ящик. А потом я напишу статью, которая непременно будет противоречить официальной точке зрения и которую я пошлю через Дар-эс-Салам в приличную газету. Наверное, эти воинствующие протестанты были похожи на инквизиторов, сурово взирающих на казненных еретиков?

Я не ответил. Мы подъезжали к центру города, и я нет уверенно спросил:

— Может быть, мне спрятаться, сесть на пол?

— Будь моя воля, я подложил бы под тебя две подушки, чтобы каждый видел, что я еду через Питермарицбург с черным. Но, — добавил он с горечью, — здешние жители не желают видеть чернокожих. Спрячься, пускай они полюбуются на физиономию благопристойного стопроцентного белого. Знаешь, что теперь повсюду говорит Фервурд?

— Что?

— Какая прекрасная жизнь наступила в Претории, когда на улицах не стало черных, а у его жены нет черных слуг! Он все пытается доказать, что белые могут обойтись без помощи негров.

Ян рассказал мне, что в ЮАР его долгое время не печатали. Но это пустяки, поскольку главное для него — те статьи, которые он тайно переправляет в Нидерланды и публикует под псевдонимами.

Ян сильно изменился. Стал более воинственным. Прежде он восторгался тем, что черных бьют кнутом, а они даже не сопротивляются, а теперь с усмешкой говорил о простаках, которые верят, что разговорами можно чего-то добиться.

Многие из его друзей, в основном журналисты и писатели, приходили на квартиру, где мы с ним жили, и расспрашивали о Пондоленде.

Однажды вечером появился Билл Хорман. Он постарел, стал еще мрачнее. Весь вечер он просидел рядом со мной, слушая мой рассказ о нашей семье. Он расспрашивал и о повстанцах в Пондоленде, много записывал, но то и дело возвращался к злоключениям нашей семьи. Ему хотелось знать все до мельчайших подробностей.

В его взгляде появилась какая-то неуверенность, чего раньше не было. И говорить он стал не тем решительным тоном, каким говорил прежде. Когда я умолк, он долго сидел понурившись и смотрел в пространство отсутствующим взглядом.

От Яна я знал, что Джессе после своего отъезда из Йоханнесбурга сначала поселился в Бечуаналенде, «чтобы исчезнуть», а потом отправился в Басутоленд, где организовал центр партизанского движения, который руководил повстанцами по всей стране.

Я вспомнил все то, что Джессе говорил перед отъездом о необходимости восстания, о насилии. Тогда его слова пугали нас, а его планы казались фантастическими и не воспринимались всерьез. И вот теперь они осуществились.

Как выяснилось, у Яна ван Баарле в Йоханнесбурге был фургончик с тайником позади шофера. В этом закутке могли поместиться два человека, если они сидели, поджав ноги. В своем фургончике Ян регулярно перевозил в Басутоленд хорошо проверенных парней для партизанских отрядов. Отправляясь в поездку, он загружал фургон мебелью на случай проверки в Йоханнесбурге или на пограничных пунктах Басутоленда.

За погрузкой мебели следил веселый, двухметрового роста молодой зулус, который уже несколько лет работал с Яном в качестве связного. Он считался слугой, но они с Яном по очереди готовили себе еду, чистили ботинки. Молодого зулуса звали Дингаан.

Шофером был англичанин Ральф Питерс, студент Витватерсрандского университета. На всякий случай он надевал форму водителя — голубой комбинезон, а рядом с собой клал ремень для переноски мебели.

Через два дня после нашего приезда в Йоханнесбург я наконец увиделся с Пьером.

Внешне он изменился мало. Его взгляд по-прежнему был мягким и приветливым, глаза осветились радостью, когда он меня узнал. Он никогда бурно не выражал своих чувств, но при виде друзей его лицо озаряла добрая счастливая улыбка.

Когда я рассказал про Джимми, он побледнел. Стал говорить еще тише, чуть дрожащим голосом, в котором, однако, не было ненависти или мести. Пьер не ожесточился, он так и остался добрым, мягкосердечным человеком.

Пьер не спал двое суток. Переправляясь ночью через Лимпопо на границе с Родезией, он натолкнулся на патрулей и целый